Site Loader

Содержание

Читать «Веер леди Уиндермир» — Уайльд Оскар — Страница 1

Оскар Уальд

Веер леди Уиндермир

Пьеса о хорошей женщине

Перевод M. Лорие

Действующие лица

Лорд Уиндермир.

Лорд Дарлингтон.

Лорд Огастус Лортон.

Мистер Дамби.

Мистер Сесил Грэхем.

Мистер Хоппер.

Паркер, дворецкий.

Леди Уиндермир.

Герцогиня Бервик.

Леди Агата Карлайл.

Леди Плимдэйл.

Леди Статфилд.

Леди Джедбер.

Миссис Каупер-Каупер.

Миссис Эрлин.

Розали, горничная.

Место действия:

Действие первое — малая гостиная в доме лорда Уиндермира.

Действие второе — парадная гостиная в доме лорда Уиндермира.

Действие третье — холостая квартира лорда Дарлингтона.

Действие четвертое — там же, где первое.

Действие происходит в Лондоне, в наши дни.

Действие пьесы занимает меньше суток — от пяти часов дня во вторник до половины второго на следующий день.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Малая гостиная в доме лорда Уиндермира на Карлтон-Хаус-Террас. В центре и справа двери. Справа бюро, на нем бумаги и книги. Слева диван, перед ним чайный столик. В глубине слева стеклянная дверь на террасу. Справа стол. Леди Уиндермир у стола справа ставит букет роз в синюю вазу. Входит Паркер.

Паркер. Ваша милость принимает?

Леди Уиндермир. Да. Кто приехал?

Паркер. Лорд Дарлингтон, миледи.

Леди Уиндермир(чуть заколебавшись).

Просите… и если еще кто-нибудь приедет — я принимаю.

Паркер. Слушаю, миледи. (Уходит в среднюю дверь.).

Леди Уиндермир. Я рада, что он приехал. Мне лучше повидаться с ним еще до вечера.

Входит Паркер.

Паркер. Лорд Дарлингтон!

Входит Лорд Дарлингтон. Паркер уходит.

Лорд Дарлингтон. Здравствуйте, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир. Здравствуйте, лорд Дарлингтон. Нет, руку подать не могу. У меня все руки мокрые от этих роз. А правда, хороши? Их только сегодня утром прислали из Селби.

Лорд Дарлингтон. Розы великолепные. (Замечает на столе веер.). А какой чудесный веер! Можно взглянуть поближе?

Леди Уиндермир. Конечно. Не правда ли, прелесть? На нем мое имя и дата. Я сама его только что увидела. Это подарок ко дню рождения от моего мужа. Вы ведь знаете, что сегодня мой день рождения?

Лорд Дарлингтон. Что вы говорите? Я не знал.

Леди Уиндермир. Да, мне сегодня исполнился двадцать один год. Как-никак, совершеннолетие, важный день в моей жизни, правда? Поэтому у меня сегодня и будут гости. Да садитесь же!

(Продолжает возиться с цветами.).

Лорд Дарлингтон(садясь). Знай я, что сегодня ваш день рождения, леди Уиндермир, я бы всю улицу перед вашим домом усыпал цветами. Они созданы для вас.

Короткая пауза.

Леди Уиндермир. Лорд Дарлингтон, вы вчера плохо вели себя на приеме в министерстве иностранных дел. Боюсь, что вы намерены продолжать в том же духе.

Лорд Дарлингтон. Я, леди Уиндермир?

Входят Паркер и лакей с подносом.

Леди Уиндермир. Вот здесь поставьте, Паркер. Спасибо. (Вытирает руки носовым платком, идет к столику налево и садится.).

Переходите сюда, лорд Дарлингтон.

Паркер и лакей уходят.

Лорд Дарлингтон(берет стул и идет к чайному столику). Не мучьте меня, леди Уиндермир. Скажите, чем я провинился. (Садится за столик.).

Леди Уиндермир. Весь вечер вы преподносили мне комплименты, один замысловатее другого.

Лорд Дарлингтон(с улыбкой). Да, все мы сейчас так обеднели, что комплименты — это единственное подношение, какое мы можем себе позволить. Ничего другого мы просто не в состоянии преподнести.

Леди Уиндермир(качая головой).

Нет, нет, я не шучу. Не смейтесь, я говорю совершенно серьезно. Я не люблю комплиментов, и мне непонятно, почему мужчины воображают, что делают женщине приятное, когда говорят ей всякую чепуху, которой вовсе не думают.

Лорд Дарлингтон. Но я-то думаю то, что говорю. (Принимает у нее из рук чашку с чаем.).

Леди Уиндермир(очень серьезно). Надеюсь, что это не так. Мне бы не хотелось с вами ссориться, лорд Дарлингтон. Я к вам очень хорошо отношусь, вы это знаете. Но если вы окажетесь таким же, как большинство мужчин, я изменюсь к вам совершенно. Поверьте мне, вы лучше, чем большинство мужчин, а вам, по-моему, иногда хочется, чтобы вас считали хуже.

Лорд Дарлингтон. У каждого из нас свои слабости, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир. Зачем же вы выбрали себе именно эту?

Лорд Дарлингтон. Да знаете, сейчас в обществе столько самодовольных людей притворяются хорошими, что притворяться плохим — это, по-моему, проявление милого и скромного нрава. А кроме того, тех, кто притворяется хорошим, свет принимает всерьез. Тех, кто притворяется плохим, — нет. Такова безграничная глупость оптимистов.

Леди Уиндермир. Так вы, значит, не хотите, чтобы свет принимал вас всерьез?

Лорд Дарлингтон.

Свет? Нет, не хочу. Кого свет вообще принимает всерьез? Всех самых нудных людей, от епископов до фатов. Чего мне хочется, леди Уиндермир, — это чтобы вы принимали меня всерьез, именно вы, и никто другой.

Леди Уиндермир. Почему же… почему именно я?

Лорд Дарлингтон(после минутного колебания). Потому что мы, думается мне, могли бы быть большими друзьями. Давайте будем друзьями. В один прекрасный день вам может понадобиться друг.

Леди Уиндермир. Для чего вы это сказали?

Лорд Дарлингтон. Ну… каждому иногда нужен друг.

Леди Уиндермир. По-моему, мы с вами и так друзья, лорд Дарлингтон. И можем остаться друзьями, если только вы не…

Лорд Дарлингтон. Если я не?..

Леди Уиндермир. Не испортите все тем, что будете говорить мне разные глупости. Вы, наверно, считаете меня пуританкой? И правда, что-то пуританское во мне есть. Так меня воспитали. И я этому рада. Моя мать умерла, когда я была еще совсем маленькая. Я всегда жила у леди Джулии, вы знаете, это старшая сестра моего отца. Она была со мной очень строга, но она научила меня тому, о чем в свете сейчас забывают, — отличать хорошее от дурного. Она не признавала компромиссов. И я их не признаю.

Лорд Дарлингтон. Леди Уиндермир, дорогая!

Леди Уиндермир(откинувшись на спинку дивана). Вы, видно, считаете, что я отстала от века? Ну и пусть. Меня не прельщает идти в ногу с таким веком.

Лорд Дарлингтон. Вы находите его очень дурным?

Леди Уиндермир. Да. Люди сейчас смотрят на жизнь как на азартную игру. А жизнь — не игра. Жизнь — таинство. Ее идеал — любовь. Ее очищение жертва.

Лорд Дарлингтон(с улыбкой). Не дай бог быть принесенным в жертву!

Леди Уиндермир(выпрямляясь). Не говорите этого!

Лорд Дарлингтон. А я это говорю. Я это чувствую… я это знаю.

Входит Паркер.

Паркер. Там спрашивают, миледи, — ковры на террасе стелить?

Все отзывы о фильме «На исходе дня» (США, Великобритания, 1993) – Афиша-Кино

Ключевые слова: аристократия, старая Британия, Вторая Мировая, слуга, дворецкий, тайная любовь, непоказанные чувства, самурай, долг как сосуд, который наполняется, dignity&dignity, смерть старого отца, жизнь прошла, голубь, расставания навсегда, неоновые лампы, уезжающий автобус, последнее рукопожатие, «возвращение в Брайдсхед». Это грустная история молчаливого дворецкого (Энтони Хопкинс), верного господину и дому, которому он отдал 40 лет жизни. Немногословного, лишенного сантиментов. В его работе важны быстрота, острый глаз, опыт, техника исполнения, безупречность. Любовь и смерть, вечные спутники человека, он умеет выносить за скобки, чтобы, в крайнем случае, обдумать их на исходе дня, когда большая часть работы выполнена. Выносит за скобку он и политику. 1930-е. Его хозяин, лорд, принимает у себя гостей из Германии: нацисты, считает лорд, должны быть британцам друзьями. Он сводит вместе французских, американских, английских дипломатов и немецкую аристократию «поговорить». Политики уходящего века, они любители в мире современного прагматизма, не понимают элементарных вещей. Но не дело героя Хопкинса обсуждать вопросы европейского мироустройства: как раз в это время он вынужден нанять новую экономку, миловидную женщину лет 30 (Эмма Томпсон), которая привносит в его жизнь, незаметно для слуги, новые эмоции, раскрашивает ее новыми не сильно, впрочем, яркими красками.

Айвори, экранизируя роман Кадзуо Исигуро, хронологически картину начинает с конца, когда дом после Второй мировой приобретается американцем, и прежнего хозяина считают предателем. Вспоминая ушедшую, по неизвестным пока нам причинам, экономку, герой Хопкинса едет к ней, обдумывая в пути прошлое и начиная немного сомневаться в собственным принципах вечного стоицизма, холодного исполнительства и бесстрастности. Роман принадлежит перу японца, пусть и прожившего большую часть в Англии, поэтому в истории слышны отклики самурайский понятий о долге и чести. И о любви. Любовь для человеческого механизма, каким представляется дворецкий, нечто, что можно хранить в себе, пусть даже собственному счастью в ущерб. Несмотря на это, «На исходе дня» один из лучших фильмов о любви, где сама любовь даже не упоминается. Показывая жизнь двух слуг на периферии Большой Политики, творимой аристократами (1-я реальность), Айвори рисует «жизнь по расписанию» слуг огромного дома со всеми ее «розеточками», декоративными староанглийскими привычками, лепниной, инкрустацией (2-я реальность). Жизнь чувств здесь, реальность 3-я, тихим родником бьется подо льдом двух миров.

Я уже цитировал выше слова Хагакурэ и Мисимы о правильной любви. Это любовь тихая, не говорящая, не показываемая. Не цель и не средство достижения мирских благ вроде семьи, детей и положения. Вот и для дворецкого она по умолчанию периферийна. Как периферийны для него вопросы антисемитизма и вообще причин, по которым его хозяин принимает немецких генералов с английским премьер-министром. Вопрос, которым задаешься поневоле (как задается им и герой Хопкинса): стоила ли его жизнь, жизнь человека-механизма, тех усилий профессионала, которые он затрачивал, работая не для себя, хозяина ради, не имеет ответа. Что есть правильная жизнь? Кто прожил ее лучше, чем он? Герои Сопротивления? Английские солдаты? Русские партизаны? Экономка? Как писал Фаулз, долг это сосуд, который можно наполнить чем угодно. Виноват ли дворецкий в том, что понимал долг по-самурайски? Нет. Жизнь – анфилада комнат, и по большому счету разницы, кто чем заполняет залы за собой, нет никакой. Что за жизнь без любви? Смешной вопрос, если учесть, что от того, показывается любовь тобой или спрятана внутри, не зависит ее величина. Любит ли кто-то еще в этом фильме, простите, «лучше», чем Хопкинс? А в принципе, вообще? Что такое любовь, инструмент для создания семьи, личного счастья? Нереализованные чувства, непоказанные, тщательно скрытые, интимные, на мой взгляд, гораздо более священны, чем тот поток пошлости, в который чаще всего вырождается чувство, в минуту своего рождения кажущееся божественным. Любит ли герой Хопкинса? Да, любит, и то, что любовь его носит странный характер, от которого страдает и он сам, и любимая им женщина, не делает эту любовь нелюбовью. Как известно, женщины, не дождавшиеся первого шага от мужчины, всю жизнь винят тех за несделанный шаг. В большинстве случаев выходя замуж за нелюбимых (которые становятся потом, порой, любимыми), справедливо считая себя свободными от всяческих обязательств, в том числе, самых категоричных — обязательств, накладываемых собственными чувствами. Винить их в этом последнее дело, конечно. Но чертовски неприятно, когда в собственном несчастье начинают винить других. Каждый человек — минивселенная собственных кодексов. И менять эти кодексы сложно. С рождения мы выбираем набор категорических императивов. И не вина дворецкого, что в его системе не было места признанию в любви, показу чувств, первому шагу, словам «я люблю тебя». Это, возможно, сделало его несчастным. Это, вероятнее всего, сделало несчастным ее.

Но какого черта, а? В конечном счете, есть что-то на Небесах, универсальный набор категорических императивов, в соответствии с которым к дворецкому ни у одного Бога не будет никаких претензий. В высшем смысле его любовь весит больше, чем чья-либо еще, чем та любовь, которую принято выказывать поцелуями, умением трахаться (простите), умением добиваться руки и сердца Прекрасной Дамы. Его любовь это любовь человека, убившего Либерти Вэланса, беспощадная к самому себе, верная, абсолютная и не приносящая счастья, но это, блин, Любовь. Путь дворецкого настолько красив в своем минимализме, что это не просто Путь Самурая, это, вообще говоря, путь святого. Любовь должна быть деятельной? Предположим существование трех святых. Один совершает благие поступки, помогая другим. Второй пишет трактаты, неся Слово Божье или просто зажигая добротой сердца. Третий молится в келье, в тишине, и жизнь его – последовательность привычных в продолжение десятилетий действий. Кто, фигурально выражаясь, ближе к Богу, к Небесам или к какой-нибудь Истине вообще, что бы она из себя не представляла? Для меня ответ очевиден, но общество легитимизирует, скорее всего, первый вариант. Если принять за положение, что жизнь – механизм, четко отмеряемый секундами, цепь последовательных поступков, от начала и до гробовой доски, определяемый некими шахматными правилами или правилами для игры в го, то идеальнее прочих к ней применимы категории «ритма» и красоты рисунка. Жизнь дворецкого – прекрасный рисунок. Им написана красивая музыка, где, да, не было места громкой любви и семейному счастью. Но, я так думаю, он просто не сфальшивил негде. Не взял неправильный аккорд. И, верный рисунку своего «я», не стал разрушать архитектуру. Такие люди тихо живут и еще тише умирают. Общество, как и система уравнений, ему свойственное, вполне может вытолкнуть это неизвестное вообще вон или включить в себя как недоразумение. И это было бы печально, если не знать, какую некрасивую систему уравнений зачастую пишет само общество.

Читать Веер леди Уиндермир онлайн (полностью и бесплатно)

Комедия впервые поставлена 22 февраля 1892 г. в лондонском театре Сент-Джеймс. Имела феноменальный успех и с тех пор обошла сцены всех театров мира. Первое издание — 1893 г.

Содержание:

  • Действующие лица 1

  • Действие первое 1

  • Действие второе 5

  • Действие третье 8

  • Действие четвертое 12

  • Примечания 15

Оскар Уайльд


Веер леди Уиндермир
Пьеса о добродетельной женщине

Действующие лица

Лорд Уиндермир .

Лорд Дарлингтон .

Лорд Огастус Лортон .

Мистер Дамби .

Мистер Сесил Грэм .

Мистер Хоппер .

Паркер , дворецкий.

Леди Уиндермир .

Герцогиня Берик .

Леди Агата Карлайл .

Леди Плимдейл .

Леди Статфилд .

Леди Джедбер .

Миссис Каупер-Каупер .

Миссис Эрлин .

Розали , горничная.

Место действия:

действие первое — малая гостиная в доме лорда Уиндермира;

действие второе — парадная гостиная в доме лорда Уиндермира;

действие третье — холостяцкая квартира лорда Дарлингтона;

действие четвертое — там же, где первое.

Время — наши дни.

Место — Лондон.

Действие пьесы занимает меньше суток — от пяти часов дня во вторник до половины второго на следующий день.

Действие первое

Малая гостиная в доме лорда Уиндермира на Карлтон-Хаус-Террас. В центре и справа двери. Справа бюро, на нем бумаги и книги. Слева диван, перед ним чайный столик. В глубине сцены слева стеклянная дверь на террасу. Справа стол.

Леди Уиндермир у стола справа, она ставит букет роз в синюю вазу. Входит Паркер .

Паркер . Ваша светлость принимает?

Леди Уиндермир . Да. Кто приехал?

Паркер . Лорд Дарлингтон, миледи.

Леди Уиндермир (какое-то мгновение колеблется) . Просите… и если еще кто-нибудь приедет — я принимаю.

Паркер . Слушаю, миледи. (Уходит через среднюю дверь.)

Леди Уиндермир . Я рада, что он приехал. Лучше с ним повидаться еще до вечера.

Через среднюю дверь входит Паркер .

Паркер . Лорд Дарлингтон!

Через среднюю дверь входит лорд Дарлингтон . Паркер уходит.

Лорд Дарлингтон . Здравствуйте, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир . Здравствуйте, лорд Дарлингтон. Нет, руку подать не могу. Руки у меня мокрые от этих роз. А правда, хороши? Их только сегодня утром прислали из Селби.

Лорд Дарлингтон . Розы просто великолепные. (Замечает на столе веер.) Какой чудесный веер! Можно взглянуть поближе?

Леди Уиндермир . Конечно. Не правда ли, прелесть? На нем мое имя и сегодняшняя дата. Я сама его только что заметила. Это подарок ко дню рождения от моего мужа. Вы ведь знаете, что сегодня мой день рождения?

Лорд Дарлингтон . Что вы говорите? Я не знал.

Леди Уиндермир . Да, мне сегодня исполняется двадцать один год. Как-никак совершеннолетие, важный день в моей жизни. Поэтому у меня и будут сегодня гости. Да садитесь же! (Продолжает возиться с цветами.)

Лорд Дарлингтон (садясь) . Знай я, что сегодня ваш день рождения, леди Уиндермир, я бы всю улицу перед вашим домом усыпал цветами. Они созданы для вас.

Короткая пауза.

Леди Уиндермир . Лорд Дарлингтон, вы вчера вели себя очень плохо на приеме в министерстве иностранных дел. Вижу, вы намерены продолжать в том же духе.

Лорд Дарлингтон . Я, леди Уиндермир?

Через среднюю дверь входят Паркер и лакей с подносом и чайными принадлежностями.

Леди Уиндермир . Поставьте здесь, Паркер. Спасибо. (Вытирает руки носовым платком, идет к столику налево и садится.) Переходите сюда, лорд Дарлингтон.

Паркер и лакей уходят.

Лорд Дарлингтон (берет стул и идет к чайному столику) . Не мучьте меня, леди Уиндермир. Скажите, чем я провинился. (Садится за столик.)

Леди Уиндермир . Весь вечер вы преподносили мне комплименты, один замысловатее другого.

Лорд Дарлингтон (с улыбкой) . У всех у нас сейчас туговато со средствами, так что комплименты — это единственное подношение, какое мы можем себе позволить. Ничего другого мы просто не в состоянии преподнести.

Леди Уиндермир (качая головой) . Нет, нет, я не шучу. Не смейтесь, я говорю совершенно серьезно. Я не люблю комплиментов, и мне непонятно, почему мужчины воображают, что делают женщине приятное, когда говорят ей всякую чепуху, причем неискренне.

Лорд Дарлингтон . Но я-то говорил искренне. (Принимает у нее из рук чашку с чаем.)

Леди Уиндермир (очень серьезно) . Надеюсь, что это не так. Мне бы не хотелось с вами ссориться, лорд Дарлингтон. Я к вам очень хорошо отношусь, вы это знаете. Но если вы окажетесь таким же, как большинство мужчин, я изменюсь к вам совершенно. Поверьте мне, вы лучше, чем большинство мужчин, а вам, по-моему, иногда хочется, чтобы вас считали хуже.

Лорд Дарлингтон . У каждого из нас свои слабости, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир . Зачем же вы выбрали себе именно эту?

Лорд Дарлингтон . Да знаете, сейчас в обществе столько скверных и заносчивых людей притворяются хорошими, что притворяться плохим — это, по-моему, проявлять свой покладистый и скромный нрав. А кроме того, тех, кто притворяется хорошим, свет принимает всерьез, тогда как тех, кто притворяется плохим, — нет. Такова безграничная глупость оптимистов.

Леди Уиндермир . Так, значит, вы не хотите, чтобы свет принимал вас всерьез?

Лорд Дарлингтон . Нет, только не свет. Кого свет вообще принимает всерьез? Только самых нудных людей, от епископов до фатов. Чего мне хочется, леди Уиндермир, — это чтобы вы принимали меня всерьез, именно вы, и никто другой.

Леди Уиндермир . Почему же… почему именно я?

Лорд Дарлингтон (после минутного колебания) . Потому что мы, думается мне, могли бы быть большими друзьями. Давайте будем друзьями. В один прекрасный день вам может понадобиться друг.

Леди Уиндермир . Почему вы так думаете?

Лорд Дарлингтон . Ну… друзья временами всем нужны.

Леди Уиндермир . По-моему, мы и так с вами друзья, лорд Дарлингтон. И можем остаться друзьями, если только вы не…

Лорд Дарлингтон . Если я не?..

Леди Уиндермир . Не испортите все, говоря мне разные глупости. Вы, наверно, считаете меня пуританкой? И правда, что-то пуританское во мне есть. Так меня воспитали. И я этому рада. Моя мать умерла, когда я была еще совсем маленькая. Я всегда жила у леди Джулии — это старшая сестра моего отца. Она была со мной очень строга, но научила меня тому, о чем в свете сейчас забывают, — отличать хорошее от дурного. Она не признавала компромиссов. И я их не признаю.

Лорд Дарлингтон . Дорогая леди Уиндермир, неужели?!

Леди Уиндермир (откидываясь на спинку дивана) . Вы, видно, считаете, что я отстала от века? Ну и пусть. Меня не прельщает идти в ногу с таким веком, как наш.

Лорд Дарлингтон . Вы такого низкого мнения о нашем веке?

Леди Уиндермир . Да. Люди сейчас смотрят на жизнь как на азартную игру. А жизнь — не игра. Жизнь — таинство. Ее идеал — любовь. Ее очищение — в жертвенности.

Лорд Дарлингтон (с улыбкой) . Все, что угодно, но только не быть принесенным в жертву!

Леди Уиндермир (выпрямляясь) . Не говорите этого!

Лорд Дарлингтон . А я все же говорю, потому что я это чувствую… я знаю.

Через среднюю дверь входит Паркер .

Паркер . Там спрашивают, миледи, стелить ли по случаю прихода гостей ковры на террасе?

Леди Уиндермир . Как вы думаете, лорд Дарлингтон, будет сегодня дождь?

Лорд Дарлингтон . Я и мысли не допускаю, чтобы в день вашего рождения пошел дождь.

Леди Уиндермир . Скажите им, Паркер, пусть стелят.

Паркер уходит.

Читать онлайн электронную книгу Веер леди Уиндермир Lady Windermere’s Fan — Действие первое бесплатно и без регистрации!

Малая гостиная в доме лорда Уиндермира на Карлтон-Хаус-Террас. В центре и справа двери. Справа бюро, на нем бумаги и книги. Слева диван, перед ним чайный столик. В глубине сцены слева стеклянная дверь на террасу. Справа стол.

Леди Уиндермир у стола справа, она ставит букет роз в синюю вазу. Входит Паркер.

Паркер. Ваша светлость принимает?

Леди Уиндермир. Да. Кто приехал?

Паркер. Лорд Дарлингтон, миледи.

Леди Уиндермир (какое-то мгновение колеблется) . Просите… и если еще кто-нибудь приедет — я принимаю.

Паркер. Слушаю, миледи. (Уходит через среднюю дверь.)

Леди Уиндермир. Я рада, что он приехал. Лучше с ним повидаться еще до вечера.

Через среднюю дверь входит Паркер.

Паркер. Лорд Дарлингтон!

Через среднюю дверь входит лорд Дарлингтон. Паркер уходит.

Лорд Дарлингтон. Здравствуйте, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир. Здравствуйте, лорд Дарлингтон. Нет, руку подать не могу. Руки у меня мокрые от этих роз. А правда, хороши? Их только сегодня утром прислали из Селби.

Лорд Дарлингтон. Розы просто великолепные. (Замечает на столе веер.) Какой чудесный веер! Можно взглянуть поближе?

Леди Уиндермир. Конечно. Не правда ли, прелесть? На нем мое имя и сегодняшняя дата. Я сама его только что заметила. Это подарок ко дню рождения от моего мужа. Вы ведь знаете, что сегодня мой день рождения?

Лорд Дарлингтон. Что вы говорите? Я не знал.

Леди Уиндермир. Да, мне сегодня исполняется двадцать один год. Как-никак совершеннолетие, важный день в моей жизни. Поэтому у меня и будут сегодня гости. Да садитесь же! (Продолжает возиться с цветами.)

Лорд Дарлингтон (садясь) . Знай я, что сегодня ваш день рождения, леди Уиндермир, я бы всю улицу перед вашим домом усыпал цветами. Они созданы для вас.

Короткая пауза.

Леди Уиндермир. Лорд Дарлингтон, вы вчера вели себя очень плохо на приеме в министерстве иностранных дел. Вижу, вы намерены продолжать в том же духе.

Лорд Дарлингтон. Я, леди Уиндермир?

Через среднюю дверь входят Паркер и лакей с подносом и чайными принадлежностями.

Леди Уиндермир. Поставьте здесь, Паркер. Спасибо. (Вытирает руки носовым платком, идет к столику налево и садится.) Переходите сюда, лорд Дарлингтон.

Паркер и лакей уходят.

Лорд Дарлингтон (берет стул и идет к чайному столику) . Не мучьте меня, леди Уиндермир. Скажите, чем я провинился. (Садится за столик.)

Леди Уиндермир. Весь вечер вы преподносили мне комплименты, один замысловатее другого.

Лорд Дарлингтон (с улыбкой) . У всех у нас сейчас туговато со средствами, так что комплименты — это единственное подношение, какое мы можем себе позволить. Ничего другого мы просто не в состоянии преподнести.

Леди Уиндермир (качая головой) . Нет, нет, я не шучу. Не смейтесь, я говорю совершенно серьезно. Я не люблю комплиментов, и мне непонятно, почему мужчины воображают, что делают женщине приятное, когда говорят ей всякую чепуху, причем неискренне.

Лорд Дарлингтон. Но я-то говорил искренне. (Принимает у нее из рук чашку с чаем.)

Леди Уиндермир (очень серьезно) . Надеюсь, что это не так. Мне бы не хотелось с вами ссориться, лорд Дарлингтон. Я к вам очень хорошо отношусь, вы это знаете. Но если вы окажетесь таким же, как большинство мужчин, я изменюсь к вам совершенно. Поверьте мне, вы лучше, чем большинство мужчин, а вам, по-моему, иногда хочется, чтобы вас считали хуже.

Лорд Дарлингтон. У каждого из нас свои слабости, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир. Зачем же вы выбрали себе именно эту?

Лорд Дарлингтон. Да знаете, сейчас в обществе столько скверных и заносчивых людей притворяются хорошими, что притворяться плохим — это, по-моему, проявлять свой покладистый и скромный нрав. А кроме того, тех, кто притворяется хорошим, свет принимает всерьез, тогда как тех, кто притворяется плохим, — нет. Такова безграничная глупость оптимистов.

Леди Уиндермир. Так, значит, вы не хотите, чтобы свет принимал вас всерьез?

Лорд Дарлингтон. Нет, только не свет. Кого свет вообще принимает всерьез? Только самых нудных людей, от епископов до фатов. Чего мне хочется, леди Уиндермир, — это чтобы вы принимали меня всерьез, именно вы, и никто другой.

Леди Уиндермир. Почему же… почему именно я?

Лорд Дарлингтон (после минутного колебания) . Потому что мы, думается мне, могли бы быть большими друзьями. Давайте будем друзьями. В один прекрасный день вам может понадобиться друг.

Леди Уиндермир. Почему вы так думаете?

Лорд Дарлингтон. Ну… друзья временами всем нужны.

Леди Уиндермир. По-моему, мы и так с вами друзья, лорд Дарлингтон. И можем остаться друзьями, если только вы не…

Лорд Дарлингтон. Если я не?..

Леди Уиндермир. Не испортите все, говоря мне разные глупости. Вы, наверно, считаете меня пуританкой? И правда, что-то пуританское во мне есть. Так меня воспитали. И я этому рада. Моя мать умерла, когда я была еще совсем маленькая. Я всегда жила у леди Джулии — это старшая сестра моего отца. Она была со мной очень строга, но научила меня тому, о чем в свете сейчас забывают, — отличать хорошее от дурного. Она не признавала компромиссов. И я их не признаю.

Лорд Дарлингтон. Дорогая леди Уиндермир, неужели?!

Леди Уиндермир (откидываясь на спинку дивана) . Вы, видно, считаете, что я отстала от века? Ну и пусть. Меня не прельщает идти в ногу с таким веком, как наш.

Лорд Дарлингтон. Вы такого низкого мнения о нашем веке?

Леди Уиндермир. Да. Люди сейчас смотрят на жизнь как на азартную игру. А жизнь — не игра. Жизнь — таинство. Ее идеал — любовь. Ее очищение — в жертвенности.

Лорд Дарлингтон (с улыбкой) . Все, что угодно, но только не быть принесенным в жертву!

Леди Уиндермир (выпрямляясь) . Не говорите этого!

Лорд Дарлингтон. А я все же говорю, потому что я это чувствую… я знаю.

Через среднюю дверь входит Паркер.

Паркер. Там спрашивают, миледи, стелить ли по случаю прихода гостей ковры на террасе?

Леди Уиндермир. Как вы думаете, лорд Дарлингтон, будет сегодня дождь?

Лорд Дарлингтон. Я и мысли не допускаю, чтобы в день вашего рождения пошел дождь.

Леди Уиндермир. Скажите им, Паркер, пусть стелят.

Паркер уходит.

Лорд Дарлингтон. Так, значит, вы полагаете — я, конечно, беру воображаемый случай, — что если молодые люди недавно женаты, к примеру года два, и муж ни с того ни с сего заводит тесную дружбу с женщиной… ну, скажем, не безупречной репутации — постоянно у нее бывает, завтракает у нее и, возможно, оплачивает ее счета, — вы полагаете, что жена в таком случае не должна искать утешения?

Леди Уиндермир (нахмурившись) . Утешения?

Лорд Дарлингтон. Ну да. На мой взгляд, должна. По-моему, у нее есть на это полное основание.

Леди Уиндермир. То есть, по-вашему, если муж поступает подло, то и жене нужно поступать точно так же?

Лорд Дарлингтон. Подлость — ужасное слово, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир. Ужасное свойство характера, вы хотите сказать, лорд Дарлингтон.

Лорд Дарлингтон. Вы знаете — мне кажется, от высоконравственных людей столько вреда в этом мире… И главный вред в том, что они переоценивают значение дурного в жизни. И вообще глупо делить людей на плохих и хороших. Люди либо очаровательны, либо скучны. Я предпочитаю очаровательных, и вы, леди Уиндермир, хотите вы того или нет, относитесь к их числу.

Леди Уиндермир. Лорд Дарлингтон! Вы снова за старое? (Встает.) Сидите, сидите, я только хочу поправить букет. (Идет к столу направо.)

Лорд Дарлингтон (встает и отодвигает стул) . И должен сказать, что вы, по-моему, очень уж сурово судите о нашем времени. Конечно, кое в чем оно заслуживает порицания. Например, большинство женщин сейчас корыстолюбивы.

Леди Уиндермир. Не говорите мне о таких людях.

Лорд Дарлингтон. Ну хорошо, если оставить в стороне людей корыстолюбивых — они, разумеется, мало приятны — неужели вы серьезно считаете, что женщину, которая, как принято говорить в свете, согрешила, невозможно простить?

Леди Уиндермир (стоя у стола) . Я считаю, что невозможно.

Лорд Дарлингтон. А мужчину? По-вашему, для мужчин должны быть те же законы, что и для женщин?

Леди Уиндермир. Безусловно!

Лорд Дарлингтон. Мне кажется, жизнь слишком сложна, чтобы подходить к ней с такими жесткими мерками.

Леди Уиндермир. Если бы мы придерживались этих «жестких мерок», жизнь была бы намного проще.

Лорд Дарлингтон. Вы не допускаете исключений?

Леди Уиндермир. Нет!

Лорд Дарлингтон. Ах, леди Уиндермир, какая же вы обворожительная пуританка!

Леди Уиндермир. Могли бы обойтись и без эпитета, лорд Дарлингтон.

Лорд Дарлингтон. Не мог удержаться. Я могу устоять перед чем угодно, кроме соблазнов.

Леди Уиндермир. Вы притворяетесь безвольным — сейчас это модно.

Лорд Дарлингтон (глядя на нее) . Я действительно только притворяюсь, леди Уиндермир.

Через среднюю дверь входит Паркер.

Паркер. Герцогиня Берик и леди Агата Карлайл.

Через среднюю дверь входят герцогиня Берик и леди Агата Карлайл. Паркер уходит.

Герцогиня Берик (подходит к леди Уиндермир и пожимает ей руку) . Милая Маргарет, до чего же я рада вас видеть. Вы ведь помните Агату? (Подходит к лорду Дарлингтону.) Здравствуйте, лорд Дарлингтон. Не стану вас знакомить с дочерью, вы слишком испорченный человек.

Лорд Дарлингтон. Полно, герцогиня. Испорченного человека из меня не вышло. Многие даже утверждают, что я за всю жизнь не совершил ни одного по-настоящему дурного поступка. Разумеется, они говорят это только за моей спиной.

Герцогиня Берик. Ну не чудовище ли он? Агата, познакомься, это лорд Дарлингтон. Только смотри — не верь ни единому его слову. (Лорд Дарлингтон здоровается с леди Агатой.) Нет, благодарю, милая, чаю я не хочу. (Садится на диван.) Мы только что пили чай у леди Маркби. Чай, кстати сказать, у нее на редкость безвкусный. Впрочем, удивляться тут нечему — его поставляет ее зять. Дорогая Маргарет, Агата ждет не дождется вашего сегодняшнего бала.

Леди Уиндермир. Ах, герцогиня, никакого бала не будет. Просто вечер по случаю моего дня рождения. Гостей будет немного, и все закончится рано.

Лорд Дарлингтон (стоя возле ее кресла) . Пусть и немного, но общество будет избранное, герцогиня.

Герцогиня Берик. Ну разумеется, избранное. У вас в доме, дорогая Маргарет, иного общества и не бывает. Это один из тех немногих домов, куда я могу вывозить Агату и где я всегда спокойна за Берика. Не понимаю, что происходит со светом. Самые ужасные особы позволяют себе бывать где угодно. Во всяком случае у меня на вечерах они бывают: если их не пригласишь, мужчины просто из себя выходят. Нет, в самом деле, кто-то должен положить этому конец.

Леди Уиндермир. Положитесь на меня, герцогиня. Я не потерплю в своем доме никого, о ком идет дурная слава.

Лорд Дарлингтон. Пощадите, леди Уиндермир! Ведь тогда, значит, и для меня ваши двери закрыты.

Герцогиня Берик. О, мужчины не в счет. Женщины — совсем другое дело. Мы хорошие и мы добродетельные. По крайней мере, некоторые из нас. Но нас положительно затирают. Наши мужья забыли бы о нашем существовании, если бы мы время от времени их не пилили — просто чтобы напомнить им, что имеем на это законное право.

Лорд Дарлингтон. Самое любопытное в браке, герцогиня, это то — а брак можно назвать своего рода игрой, хотя, надо сказать, она уже и выходит из моды, — что у жен на руках все онеры, и все-таки они неизбежно отдают решающую взятку.

Герцогиня Берик. Решающую взятку? Под этим вы имеете в виду мужей, лорд Дарлингтон, не так ли?

Лорд Дарлингтон. А неплохое было бы название для современного мужа — решающая взятка.

Герцогиня Берик. Дорогой лорд Дарлингтон, как вы порочны!

Леди Уиндермир. Лорд Дарлингтон просто несерьезен.

Лорд Дарлингтон. Вовсе нет, леди Уиндермир!

Леди Уиндермир. А почему же вы так несерьезно говорите о жизни?

Лорд Дарлингтон. Потому что жизнь, на мой взгляд, слишком важная вещь, чтобы говорить о ней серьезно.

Герцогиня Берик. Что это значит? Снизойдите к моему скудоумию, лорд Дарлингтон, объясните мне, что вы этим хотели сказать?

Лорд Дарлингтон. Лучше не стоит, герцогиня. Если в наше время говорить понятно, тебя того и гляди разгадают. До свидания! (Прощается за руку с герцогиней. ) До свидания, леди Уиндермир. Вы позволите быть у вас вечером? Ну пожалуйста!

Леди Уиндермир (встает, чтобы с ним попрощаться) . Да, конечно. Но с условием — не говорить глупостей, в которые вы сами не верите.

Лорд Дарлингтон (с улыбкой) . А, вы взялись за мое воспитание? Воспитывать человека — опасное дело, леди Уиндермир. (Кланяется и уходит через среднюю дверь.)

Герцогиня Берик (встает и прохаживается по комнате) . Какой он очаровательный и какой испорченный! Он мне ужасно нравится. Я страшно рада, что он ушел. Как вы сегодня мило выглядите! У кого вы шьете? А теперь, дорогая Маргарет, я должна вам сказать, как мне вас жаль. (Идет к дивану, садится рядом с леди Уиндермир.) Агата, милочка!

Леди Агата. Да, мама? (Встает.)

Герцогиня Берик. Вон там я вижу альбом с фотографиями, пойди посмотри его.

Леди Агата. Хорошо, мама. (Идет к столу в глубине комнаты. )

Герцогиня Берик. Милое дитя! Она так любит фотографии, особенно виды Швейцарии. На редкость целомудренный вкус. Но право же, Маргарет, мне вас так жаль!

Леди Уиндермир (улыбаясь) . Почему, герцогиня?

Герцогиня Берик. Да из-за этой ужасной женщины. К тому же она так изумительно одевается, а это еще хуже — подумайте, какой пример для других. Огастус — вы ведь знаете моего непутевого братца — так вот, он по уши в нее влюблен. Это просто неприлично: ведь о том, чтобы принимать ее в обществе, и речи не может быть. У многих женщин есть прошлое, но у нее их, говорят, не меньше дюжины, и ни в одном нет причин сомневаться.

Леди Уиндермир. О ком вы говорите, герцогиня?

Герцогиня Берик. О миссис Эрлин, разумеется.

Леди Уиндермир. О миссис Эрлин? Первый раз слышу это имя, герцогиня. А какое отношение она имеет ко мне?

Герцогиня Берик. Бедняжка!.. Агата, милочка!

Леди Агата. Да, мама?

Герцогиня Берик. Не хочешь ли выйти на террасу полюбоваться закатом?

Леди Агата. Хорошо, мама. (Уходит через левую стеклянную дверь.)

Герцогиня Берик. Прелестное дитя! Она обожает закаты. Сразу видна тонкая душа, не правда ли? Что ни говори, лучше природы нет ничего, вы согласны со мной?

Леди Уиндермир. Но что случилось, герцогиня? Почему вы заговорили со мной об этой женщине?

Герцогиня Берик. Нет, вы и в самом деле не знаете? Уверяю вас, все мы страшно огорчены. Не далее как вчера у леди Джансен только и разговаривали об этом. Кто-кто, но чтобы Уиндермир так себя вел — это всех поражает.

Леди Уиндермир. Мой муж? А ему-то что за дело до такой женщины?

Герцогиня Берик. Вот именно, дорогая. В этом вся суть. Он постоянно к ней ездит, часами сидит у нее, и, пока он там, она больше никого не принимает. Дамы, правда, не часто к ней наведываются, но у нее есть множество непутевых приятелей — например, мой братец, как я уже вам говорила, — потому-то история с Уиндермиром выглядит особенно некрасивой. Мы всегда считали его образцовым мужем, но, боюсь, сомнений быть не может. Мои племянницы — вы ведь знаете девочек Сэвил? — они такие милые, такие домоседки; некрасивы, правда, до крайности, но доброты необыкновенной — так вот, они все время сидят у окна, вышивают или же шьют какую-то безобразную одежду для бедных: что поделаешь, многие девушки хотят таким образом чувствовать себя полезными в наши жуткие социалистические времена. Ну а эта невозможная женщина сняла дом прямо напротив них, на Керзон-стрит — такая респектабельная улица, не понимаю, куда мы идем? Вот они-то мне и рассказали, что Уиндермир бывает там четыре-пять раз в неделю, они сами это видели, просто не могли не видеть, и хотя они вовсе не сплетницы, но, естественно, всем об этом рассказывают. Однако самое ужасное вот что: я слышала, что эта женщина выудила у какого-то человека массу денег. Полгода назад она, говорят, приехала в Лондон без всяких средств, а теперь у нее прелестный дом в Мейфэре[1] Мейфэр — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда., и каждый день она появляется в Гайд-парке в собственной коляске, и все это… все это с тех пор как она познакомилась с нашим бедным Уиндермиром.

Леди Уиндермир. Нет, я не могу этому поверить.

Герцогиня Берик. Но это сущая правда, дорогая. Весь Лондон об этом знает. Потому-то я и решила, что нужно побывать у вас и дать вам добрый совет — увезите Уиндермира в Гомбург или Аахен[2] Гомбург , Аахен — курортные городки в Германии, известные своими минеральными источниками., там и ему будет не скучно, и вы сможете следить за ним с утра до вечера. Поверьте мне, дорогая, вскоре после того, как я вышла замуж, мне несколько раз пришлось притворяться тяжелобольной и пить тошнотворные минеральные воды — а все для того, чтобы увезти Берика из Лондона. Очень уж он был впечатлителен. Впрочем, должна сказать, что много денег он никогда никому не дарил. Это несовместимо с его принципами.

Леди Уиндермир (перебивает ее) . Но этого не может быть! (Встает с места и начинает ходить по комнате.) Подумайте, герцогиня, мы только два года женаты. Нашему ребенку всего шесть месяцев. (Садится на стул у столика налево.)

Герцогиня Берик. Ах, до чего же очаровательный ребенок! И как малютка себя чувствует? Кстати, это мальчик или девочка? Надеюсь, что девочка… впрочем, нет, я припоминаю, мальчик. Такая жалость! Все мальчики ведут себя ужасно. Мой сын, например, совершенно безнравственный юноша. Вы не представляете себе, в котором часу он приходит домой. А ведь всего несколько месяцев, как из Оксфорда, — просто не понимаю, чему их там учат!

Леди Уиндермир. Неужели все мужчины безнравственны?

Герцогиня Берик. Все, дорогая, все без исключения. И они никогда не исправляются. Мужчины стареют, но лучше не становятся.

Леди Уиндермир. Но мы женились по любви.

Герцогиня Берик. Да, мы все с этого начинаем. Берик только тем и добился моего согласия, что упорно и тупо грозил покончить с собой. А не прошло и года, как он уже бегал за каждой юбкой — любого цвета, любого фасона, из любой материи. Да что там, я еще во время медового месяца заметила, как он подмигивал моей горничной — такая была миловидная, порядочная девушка. Я ее тут же рассчитала и даже рекомендаций не дала… Нет, постойте, помнится, я уступила ее своей сестре: бедный сэр Джордж страшно близорук, и я считала, что там она опасности не представляет. Но я ошиблась… ужасно получилось неудобно. (Встает.) А теперь, моя дорогая, я должна вас покинуть — мы приглашены к обеду. И, право же, не принимайте близко к сердцу этот мимолетный каприз Уиндермира. Увезите его за границу, и увидите — он к вам вернется.

Леди Уиндермир. Вернется, вот как?

Герцогиня Берик. Ну да. Эти безнравственные женщины отнимают у нас мужей, но потом те всегда к нам возвращаются, хотя, конечно, в слегка подпорченном виде. И смотрите не устраивайте сцен, мужчины этого терпеть не могут!

Леди Уиндермир. С вашей стороны, герцогиня, было очень любезно приехать и сообщить мне все это. Но в измену мужа я не могу поверить.

Герцогиня Берик. Дитя мое! И я когда-то была такой. Теперь-то я знаю, что все мужчины — чудовища. (Леди Уиндермир звонит.) Нам остается одно — кормить их получше. Хорошая кухарка способна творить чудеса, а ваша, я знаю, готовит превосходно. Маргарет, дорогая, вы же не собираетесь плакать?

Леди Уиндермир. Не бойтесь, герцогиня, я никогда не плачу.

Герцогиня Берик. И правильно делаете. Слезы — это спасение для дурнушек и катастрофа для красавиц… Агата, милочка!

Леди Агата (входит слева) . Да, мама? (Останавливается позади чайного столика.)

Герцогиня Берик. Попрощайся с леди Уиндермир и поблагодари ее за приятно проведенное время. (Снова идет к авансцене. ) Чуть не забыла: большое спасибо, что вы послали приглашение мистеру Хопперу, — ну, тому богатому молодому австралийцу, который обращает на себя всеобщее внимание. Отец его нажил огромное состояние продажей каких-то консервов… в круглых банках, и, кажется, они очень вкусные… наверно, это те самые, от которых всегда отказывается прислуга. Но сын — очень интересный молодой человек. Кажется, его пленили умные речи моей милой Агаты. Нам, разумеется, будет очень больно с ней расставаться, но я считаю, что если мать каждый сезон не расстается по крайней мере с одной дочерью, значит, у нее нет сердца. До вечера, дорогая. (В средней двери появляется Паркер.) И помните мой совет — немедленно увозите беднягу из Лондона, это единственный выход. Еще раз до свидания. Пойдем, Агата.

Герцогиня Берик и леди Агата уходят.

Леди Уиндермир. Какая низость! Теперь-то я понимаю, почему лорд Дарлингтон приводил этот воображаемый случай — про мужа и жену, которые женаты всего два года. Но нет, это не может быть правдой!.. Герцогиня говорит, что кто-то дал этой женщине массу денег. Я знаю, где Артур хранит свою банковскую книжку — вот в этом бюро, в одном из ящиков. Можно было бы узнать таким способом. Ну так я и узнаю. (Выдвигает ящик.) Нет, все это, должно быть, какое-то ужасное недоразумение. (Встает, отходит от бюро.) Какая-нибудь глупая сплетня! Он любит меня! Только одну меня!.. Хотя почему бы и не взглянуть? Я его жена, и я имею право. (Возвращается к бюро, достает книжку, перелистывает страницу за страницей, потом улыбается и говорит со вздохом облегчения.) Так я и знала! В этой нелепой истории ни слова правды. (Кладет банковскую книжку обратно в ящик. Внезапно вздрагивает и достает другую банковскую книжку.) Еще одна… секретная… с замком! (Пытается открыть ее, но безуспешно. Замечает нож для разрезания бумаги и с его помощью отдирает обложку. При виде первой же страницы в ужасе отшатывается.) «Миссис Эрлин — шестьсот фунтов… миссис Эрлин — семьсот фунтов… миссис Эрлин — четыреста фунтов». Ах, это все-таки правда! Какая низость! (Швыряет книжку на пол.)

Через среднюю дверь входит лорд Уиндермир.

Лорд Уиндермир. Ну что, дорогая, веер прислали? (Замечает банковскую книжку.) Маргарет, ты вскрыла мою банковскую книжку. Ты не имела на это никакого права.

Леди Уиндермир. Тебе не нравится, что тебя разоблачили, да?

Лорд Уиндермир. Мне не нравится, когда жена шпионит за мужем.

Леди Уиндермир. Я за тобой не шпионила. Я всего полчаса как узнала о существовании этой женщины. Надо мной сжалились и рассказали мне то, что известно уже всему Лондону, — про твои ежедневные визиты на Керзон-стрит, про твое безумное увлечение, про то, как ты осыпаешь эту низкую женщину деньгами!

Лорд Уиндермир. Маргарет, не говори в таком тоне о миссис Эрлин, ты не знаешь, насколько она этого не заслуживает!

Леди Уиндермир (резко поворачиваясь к нему) . Вижу, тебе очень дорога честь миссис Эрлин. А о моей чести ты подумал?

Лорд Уиндермир. Твоя честь не задета, Маргарет. Ты же не думаешь, что я…

Леди Уиндермир. Я думаю, что ты тратишь свои деньги довольно странным образом. Только и всего. Не пойми меня так, будто для меня важны сами деньги. По мне, так можешь растранжирить хоть все, что у нас есть. Важно другое: как ты, человек, который любил меня, который научил и меня любить тебя, — как ты мог променять искреннюю любовь на любовь продажную. Это просто ужасно! (Садится на диван.) Я чувствую себя опозоренной, тогда как ты ничего не чувствуешь. Меня точно грязью вымазали. Тебе трудно представить, какими противными мне теперь кажутся эти последние полгода… каждый твой поцелуй осквернен в моей памяти.

Лорд Уиндермир (подходит к ней) . Не надо, Маргарет. Я никогда никого не любил, кроме тебя.

Леди Уиндермир (вставая) . Так кто же тогда эта женщина? Почему ты снимаешь для нее дом?

Лорд Уиндермир. Я не снимаю для нее дома.

Леди Уиндермир. Ты дал ей на это денег, а это одно и то же.

Лорд Уиндермир. Маргарет, все то время, что я знаком с миссис Эрлин…

Леди Уиндермир. А мистер Эрлин существует в природе или это мифическая личность?

Лорд Уиндермир. Ее муж умер много лет назад. Она осталась одна на свете.

Леди Уиндермир. Никаких родственников?

Лорд Уиндермир. Никаких.

Леди Уиндермир. Немножко странно, правда?

Лорд Уиндермир. Маргарет, я начал тебе говорить и очень прошу дослушать меня до конца, что все это время, которое я знаю миссис Эрлин, она вела себя безупречно. Если когда-то…

Леди Уиндермир. Ах, меня не интересуют подробности ее биографии.

Лорд Уиндермир. Я не собираюсь тебе рассказывать подробности ее биографии. Я просто говорю, что когда-то миссис Эрлин пользовалась почетом, любовью, уважением. Она из хорошей семьи, занимала положение в обществе — и всего лишилась; можно сказать, сама от всего отказалась. А это особенно горько. Можно снести любые невзгоды — они приходят извне, они дело случая. Но страдать за собственные ошибки — это самое печальное, что может быть в жизни. К тому же с тех пор прошло двадцать лет. Она тогда была совсем юной, а замужем была еще меньше, чем ты.

Леди Уиндермир. Она меня совершенно не интересует… и… и напрасно ты упоминаешь ее имя рядом с моим. Это бестактно. (Садится у бюро.)

Лорд Уиндермир. Маргарет, ты можешь спасти эту женщину. Она хочет вернуться в порядочное общество и хочет, чтобы ты ей помогла. (Подходит к ней.)

Леди Уиндермир. Я?!

Лорд Уиндермир. Да, ты.

Леди Уиндермир. Ну, это уже наглость с ее стороны!

Пауза.

Лорд Уиндермир. Маргарет, я хотел просить тебя о большом одолжении и по-прежнему собираюсь просить, хоть ты и узнала, что я дал миссис Эрлин крупную сумму денег, а это я намерен был навсегда сохранить от тебя в тайне. Я прошу тебя послать ей приглашение на наш сегодняшний вечер.

Леди Уиндермир. Ты с ума сошел! (Встает.)

Лорд Уиндермир. Я умоляю тебя. О ней судачат, это верно, но ничего определенного, ее порочащего никто не может сказать. Ее уже принимают в нескольких домах — пусть и не в таких, куда бы ты согласилась принять приглашение, но все же в таких, где бывают женщины из общества — в том смысле, как это сейчас понимают, — однако ей этого мало. Она хочет, чтобы ты хоть один-единственный раз приняла ее у себя.

Леди Уиндермир. Чтобы упиться своей победой?

Лорд Уиндермир. Нет, не потому. Она знает, что ты — хорошая, добродетельная женщина и что, если она побывает однажды у тебя в доме, это откроет ей путь к более счастливой и спокойной жизни. Неужели ты не поможешь женщине, которая хочет возвратиться в приличное общество?

Леди Уиндермир. Нет! Если женщина и в самом деле раскаивается, она не захочет вернуться в общество, которое видело ее позор или само ее погубило.

Лорд Уиндермир. Я тебя очень прошу.

Леди Уиндермир (идет к двери направо) . Я иду переодеваться к обеду, и, пожалуйста, оставим этот разговор. Артур! (Снова подходит к нему.) Ты думаешь, раз у меня нет ни отца, ни матери, если я одна на свете, то ты можешь поступать со мной как тебе заблагорассудится. Но ты ошибаешься, у меня есть друзья, много друзей.

Лорд Уиндермир. Маргарет, твои слова необдуманны и опрометчивы. Я не стану с тобою спорить, но настаиваю, чтобы ты пригласила миссис Эрлин на наш сегодняшний вечер.

Леди Уиндермир. И не подумаю.

Лорд Уиндермир. Ты решительно отказываешься?

Леди Уиндермир. Да.

Лорд Уиндермир. Ах, Маргарет, ну сделай это ради меня. Для нее это последний шанс.

Леди Уиндермир. А мне какое до этого дело?

Лорд Уиндермир. Как жестоки добродетельные женщины!

Леди Уиндермир. И как слабы безнравственные мужчины!

Лорд Уиндермир. Маргарет, пусть мы, мужчины, и недостойны тех женщин, на которых женимся, — а так оно и есть, — но не вообразила же ты, что я могу… нет, это уж слишком!

Леди Уиндермир. А почему ты должен быть не такой, как другие? Мне говорят, что в Лондоне трудно найти женатого человека, который не растрачивал бы свою жизнь на какую-нибудь низменную страсть.

Лорд Уиндермир. Я не такой.

Леди Уиндермир. Я не уверена в этом.

Лорд Уиндермир. В душе ты уверена. Но не создавай между нами новых и новых преград. Видит Бог, за эти несколько минут мы и так достаточно отдалились друг от друга. Садись и пиши приглашение.

Леди Уиндермир. Ни за что на свете.

Лорд Уиндермир (идет к бюро) . Тогда я сам напишу! (Звонит в электрический звонок, потом садится и пишет пригласительную записку.)

Леди Уиндермир. Ты решил пригласить эту женщину? (Приближается к нему.)

Лорд Уиндермир. Да.

Пауза. Входит Паркер.

Лорд Уиндермир. Паркер.

Паркер. Слушаю, милорд?

Лорд Уиндермир. Позаботьтесь о том, чтобы это письмо доставили миссис Эрлин, Керзон-стрит, 84-а. (Отдает письмо Паркеру.) Ответа не нужно.

Паркер уходит.

Леди Уиндермир. Артур, имей в виду: если эта женщина сюда явится, я прилюдно ее оскорблю.

Лорд Уиндермир. Ну что ты такое говоришь, Маргарет!

Леди Уиндермир. Я не шучу.

Лорд Уиндермир. Дитя мое, если ты это сделаешь, все женщины Лондона будут преследовать тебя своей жалостью.

Леди Уиндермир. Все порядочные женщины Лондона меня одобрят. Мы, женщины, слишком снисходительны к мужчинам. И нам нужно создать прецедент. Я сделаю это прямо сегодня. (Берет со стола веер.) И поможет мне этот веер, твой подарок ко дню рождения. Если эта женщина переступит порог моего дома, я ударю ее веером по лицу.

Лорд Уиндермир. Маргарет, ты на это не способна.

Леди Уиндермир. Ты меня плохо знаешь! (Идет по направлению к двери вправо.)

Входит Паркер.

Паркер!

Паркер. Слушаю, миледи.

Леди Уиндермир. Я буду обедать у себя. Впрочем, я совсем не хочу обедать. Проследите, чтобы к половине одиннадцатого все было готово. И пожалуйста, Паркер, сегодня произносите имена гостей как можно отчетливее. Иногда вы докладываете так быстро, что я не разбираю. А мне очень важно, чтобы я расслышала все имена как можно яснее и не могла ошибиться. Вы меня поняли, Паркер?

Паркер. Да, миледи.

Леди Уиндермир. Можете идти.

Паркер уходит.

Артур, предупреждаю тебя… если эта женщина сюда явится…

Лорд Уиндермир. Маргарет, ты нас погубишь!

Леди Уиндермир. Нас? С этого дня наши жизненные пути расходятся… Но если ты хочешь избежать публичного скандала, сейчас же напиши этой женщине, что я запрещаю ей сюда являться!

Лорд Уиндермир. Нет, не хочу… не могу… она должна приехать!

Леди Уиндермир. Тогда все будет в точности так, как я сказала. (Идет вправо.) Ты не оставил мне выбора. (Уходит.)

Лорд Уиндермир (ей вслед) . Маргарет! Маргарет!

Пауза.

О господи! Как же мне быть? Я не смею сказать ей, кто эта женщина. Она бы умерла от стыда. (Опускается на стул и закрывает лицо руками.)

Занавес

РЭППЕРЫ В ДАРЛИНГТОН-ХОЛЛ. Конец стиля

РЭППЕРЫ В ДАРЛИНГТОН-ХОЛЛ

Фильм «Остаток дня», недавно (ноябрь 1993) вышедший на экраны Америки, великолепен и скучноват. Можно было бы сказать — как сама английская жизнь, как жизнь старой аристократической Англии, если верить тем путешественникам, которые (чуть ли не в один голос) утверждали это мнение. Говорят, впрочем, что и французский званый обед необыкновенно скучен, никакого гальского веселья на нем нет и в помине. Оба случая объединены одним признаком: господством формы, ритуала, заведенного церемониального порядка. Так же скучны и многие старые английские романы, вроде сочинений Батлера (ассоциация неслучайная, ибо герой «Остатка дня» — дворецкий, butler). Скука не должна мешать эстетическому впечатлению, как доказывает Сусанна Сонтаг на примере фильмов Робера Брессона. Но «Остаток дня», конечно же, не такая скучища, как «Мушетт» или «Побег приговоренного к казни» (надо ж было умудриться из этого побега и изнасилования, с последующим убийством, несовершеннолетней сделать столь неинтересное зрелище). Прежде всего обсуждаемый фильм визуально красив, а это уже хорошо: говорить с английскими лордами, может быть, и не о чем, но смотреть на них любопытно — на их костюмы (от церемониального фрака до обманчиво демократического твида), на их интерьеры, на их собак и лошадей. В музеях отнюдь не всегда скучно, а Мерчант и Айвори здесь, как и в прежних своих фильмах, водят нас по музею. Говорят, что фильм затянут, и в этом его недостаток. Но это иллюзорное впечатление: фильм мог быть в два раза короче, и все равно казался бы непомерно длинным. Такое впечатление возникает от отсутствия действия. Нет в фильме того, что называется sex and violence, к чему так привык зритель в Америке. Секса нет особенно: это фильм о несостоявшейся, о подавленной любви. Блестящая игра Энтони Хопкинса и Эммы Томпсон лишь отчасти восполняет этот сюжетный недостаток. Оговорюсь: это недостаток, только и исключительно в фильме, вообще в кино ощущаемый, в книгах подобная недостача может быть мощным двигателем сюжета. Хрестоматийный пример — «Воспитание чувств» Флобера, книга, помимо всего прочего, кончающаяся воспоминанием друзей о том, как они в молодости не попали в публичный дом. Так и в романе Кадзуо Исигуро несостоявшаяся любовь героев поставлена в некий концептуальный контекст, она в нем играет, выступает как формообразующий элемент. Концептуальный контекст «Остатка дня» — культура против жизни, стиль против любви. Бес-полость (мужских) героев, о которой писали рецензенты фильма, именно в романе по-настоящему значима — и не случайна, она и есть элемент упомянутого стиля.

Роман Исигуро лучше фильма. Роман очень хорош, он заставляет вспомнить о «Волшебной горе». Его название — «Остаток дня» — должно восприниматься в том же ряду, что, скажем, «Закат Европы». Тут не о пенсии дворецкого речь, а о гибели культуры, о «западе солнца» (Пастернак). Культура дана «остраненно» — не в прямой репрезентации носителями таковой, а в некоем маргинальном преломлении: культура как техника культуры, как ее материальный субстрат, подноготная — не постановка Дидло, а ткань, пошедшая на панталоны балетного солиста. Дворецкого интересуют не внешнеполитические проблемы умиротворения нацизма, а состояние столового серебра на обеде, данном лордом Дарлингтоном германскому послу фон Риббентропу. Блеск упомянутого серебра привел в хорошее расположение духа одного из обедавших, лорда Галифакса, и Стивенс с понятной гордостью считает это своим скромным вкладом в культуру, в историю, в дело германо-британского сотрудничества. И он прав: культура в этом случае предстает не одинокой вершиной, не высшей точкой пирамиды, а пирамидой как таковой, не точкой на окружности, даже не радиусом, а всей окружностью, кругом — образом целостности, содержательной иерархией, полнотой бытия. Это любой консерватор знает и скажет: достоинство человека — не в абсолютной его величине, а в (относительном) положении в целостной структуре, вообще во включенности в нее, в принадлежности (та самая belonging, или «ангажированность», которой так жаждали новые европейские левые во главе с Сартром: не было ли это у них неосознанной тоской по рухнувшему старому миру?). Простецкий, русский вариант — у Фирса: мужики при господах, господа при мужиках. Англия тем и отличается от России, что она сумела из этого «классового расслоения» создать единую национальную культуру. Сумела возвести Фирса в перл создания, а не отдать на откуп школьникам, разоблачающим рабью психологию Фирсов, Захаров и Савельичей. И эта культура обрела мощную инерцию (традицию?) — достаточную для того, чтобы пришелец Исигуро проникся и пленился ею. Он как тот пушкинский герой — любопытный скиф, внимающий афинскому софисту за чашей медленной. Его роман — медленная чаша, он задуман так, и чего ему недостает, так это именно медленности, большей и вящей, в романе именно уместной: хочется, чтобы он действительно превратился в двухтомную «Волшебную гору». С прошлым нужно расставаться не торопясь.

Что кажется не выверенным в романе — так это самый его финал, где Стивенс вроде бы готов, подводя итоги, поставить над своей жизнью вопросительный знак. Это отдает фальшью, вернее, звучит уже как некая декларация, причем авторская. Здесь имеет место ненужное прямоговорение, разжевывание сюжета и в то же время отмежевание автора от героя. Исигуро, видимо, не доверяет современным читателям. Стивенс засомневался в финале, а это не вяжется с образом рыцаря — рыцаря культуры: не отдаст он своих чертежей, своих кругов, не выйдет из своего круга. Ибо «круг лорда Дарлингтона» — его (Стивенса, дворецкого) собственный, и первым знает об этом сам лорд Дарлингтон. В подлинном произведении искусства не бывает лишних деталей, а жизнь аристократической Англии была художественно-картинной. Все они — лорд и слуга, дворец и дворецкий — детали картины и художники одновременно. Тут не манера поведения, а «художественная манера» — не только «не выйти из рамок», но и не выйти из рамы (из кадра), не нарушить композиции, не погубить картины. Стивенс как деталь этой великолепной композиции не может считать свою роль несамостоятельной, извне ему навязанной: в целостности художественного построения нет никакого «извне». А художник — отнюдь не лорд Дарлингтон, но старая аристократическая Англия: Великобритания. Стивенс совершенно правильно определил смысл достоинства: это умение и способность всегда оставаться в роли — оставаться в культуре, добавим мы. Но это и значит — подавить в себе «естественного» человека. Вот об этом и написана книга Исигуро. Ироническое отношение автора к такой позиции понятно, но его ошибка в том, что он хочет сходное отношение навязать своему герою, заставляя его раскаиваться в содеянном, сожалеть о неиспользованных возможностях. А возможности эти — всего-навсего женитьба на мисс Кентон. Соблазнится ли этим человек, на наших глазах уволивший не одну горничную, предпочевшую блуд высокому служению? Что касается мисс Кентон, то она пребудет с ним в вечности — как Регина Ольсен с Кьеркегором. Над кем же иронизировать — над английским дворецким или датским богословом?

Конечно, над последним. Ирония автора в том, что «Кьеркегору» найдена снижающая параллель. Но Стивенс пародиен постольку, поскольку пародийна вообще любая культурная деятельность. Комический эффект возникает здесь (в культуре) из-за несоответствия приложенных усилий поставленным целям. Это самая настоящая стрельба из пушек по воробьям. Когда вышел фильм Мерчанта — Айвори, «Нью-Йорк Таймс» опубликовала интервью с дворецким Букингемского дворца, бывшим консультантом на съемках. Его в частности спросили, есть ли в Англии специалисты, в чем-либо превосходящие его, королевского дворецкого. Ответ был: двое; один больше разбирается в винной посуде, второй — в салфетках. Пить ведь можно из горла?, а вытираться рукавом, что делали отнюдь не только в советских подворотнях, но и в тех же дворцах во времена оны; «салфетки» и «посуда» в сущности, сущностно не нужны. А нужен ли Тьеполо, не говоря уже о Джойсе? Это не поэты «лишние» и «добавочные» (Цветаева), а сама поэзия, сама культура лишняя и добавочная. Но если культура все же возникает, то Стивенс в ней ничуть не меньше лорда Дарлингтона или того же Джойса. Стивенс не карикатура культуры, а модель ее, — а если карикатура, то только потому, что сама культура «карикатурна», то есть строится на неких необязательных гиперболизациях. Не Стивенса нужность ставится под вопрос в финале романа, а самой культуры, и вот эта возможность усомниться вызывает у автора ироническую ухмылку, причем над собой. Вопрос ставится: а зачем романы писать? зачем вот этот роман написан? Не веря в необходимость работы, продолжать делать ее с любовью — раньше это назвали бы стоицизмом; сейчас называют постмодернизмом.

Недавно в России было опубликовано эссе Ортеги-и-Гассета о технике, где в одной главе шла речь о понятии джентльмена. Джентльмен — человек игры, а игра возникает в ситуации избытка, излишества, обретенной власти над низшими уровнями существования. Серьезное же в игре — правила. Джентльмен, определяет Ортега, — это человек, который в реальной жизни будет вести себя по правилам игры. И тут возникает назойливый вопрос, от которого не отмахнуться: а не есть ли пресловутая английская джентльменская «асексуальность» (это эвфемизм, конечно) — следствие и результат вот этой игровой духовной установки, отнюдь не условий воспитания джентльменов в мужских монастырях Итона и Хэрроу? Ведь любовь («секс») если и игра, то без правил. «Граф выиграл, до клубнички лаком, в игре без правил: он ставит Микелину…» etc. Но тогда не может быть претензий к Стивенсу (а мы договорились, что он джентльмен), отвергшему любовь мисс Кентон — и вообще не понявшему, о чем речь, когда она однажды нарушила правила (в фильме это лучшая сцена). «Игре без правил» нужно учиться у птиц и пчел, к которым лорд Дарлингтон, с помощью того же Стивенса, адресует молодого Кардинала. Это один из ключевых моментов книги: ситуация комична — и в высшей степени стильна. Сам стиль комичен, когда его переносят со стульев на человека (определение романтизма: «бунт леса против мебели»), сама культура комична. И лорд Дарлингтон приобретает черты высокого культурного отшельника: если не святого Антония, то Флобера (впрочем, у того была любовница — Луиза Коле).

Но если культура комична, то нарушение ее правил, кодекса, манер и стиля — трагичны. Мы оказываемся в неупорядоченном мире, где нам отказывают уже непререкаемые законы природы, а не только условные правила джентльменского поведения. Как бы вы чувствовали себя в мире, в котором, скажем, возводимые стены дома падают вам на голову? В романе «Двенадцать стульев» есть один персонаж, которого до слез жалко, — одноглазый шахматист из Васюков: он приготовился играть в шахматы, а его бьют доской по голове. Это попрание всех норм добра, дьяволов произвол, конец света. Если вы не садист, вам не доставит удовольствия бить ребенка; здесь тот же случай: человек верил вам, верил вашему джентльменству — незыблемости правил. Вот это и есть трагедия английских умиротворителей Гитлера, трагедия романного лорда Дарлингтона. Эти люди были столь благородны, что уже не хочется говорить об их уме или недостатке оного. К сожалению, умных людей куда больше, чем благородных. И умному человеку в наше время остается едва ли не одно: играть в шахматы при помощи грубой доски, а не точеных фигурок.

Но в этих обстоятельствах люди, до сих пор думающие все-таки о шахматах (романах, стихах), заслуживают куда большего внимания, нежели заслуживали его Флобер или какой-нибудь Джордж Мередит. Правда, и обязанностей у них больше: они не должны забывать о том, что их могут принять за дураков, вроде васюкинского любителя. Играя в шахматы с Ноздревым, нужно быть по крайней мере Чичиковым. Не мат королю, а короля — матом. Лорду — в морду: при полном сознании того, что он, художник, и есть последний лорд. Вот отсюда и появился так называемый постмодернизм: это отстранение художника от собственной деятельности, ироническое от нее дистанцирование, ухмылка при слове «красота». Как говорят американцы: не кладите всех яиц в одну корзину. Нынешний художник должен быть готов если не к параллельной профессиональной деятельности, то к драке на кулаках определенно. Такой тип художника наиболее ярко явлен нынешними рэпперами, в число эстетических достоинств которых входит криминальный рекорд. Это не маргиналии мегаполисов, а законный плод долгой культурной эволюции: «снятие» (по Гегелю) как лорда Дарлингтона, так и его воинственных предков.

Кадзуо Исигуро. Остаток дня — homo legens — LiveJournal

sibkron

Роман оказался в чтении для меня сложнее «Улисса» Джойса. Все эти скрупулезно описанные обязанности дворецкого, его размышления о «достоинстве» — довольно нудная штука. Хотя без них вряд ли можно было бы понять психологический портрет героя, его жизненную философию.

Основной посыл произведения повторяет тот, что и в более понравившемся «Художнике зыбкого мира» — на исходе дня надо принять свою жизнь такой какая она есть, даже, если ты её потратил на служение ложным кумирам: Мацуо Оно — пропаганда милитаризма в Японии, мистер Стивенс — безропотное служение «джентльменам».

Если в «Художнике» Исигуро ниспровергал шаблон о вине в военные годы, то в «Остатке дня» — он скорее укреплял стереотипы: например, англичане чопорны и сдержанны в эмоциях (здесь доведено до абсурда, до бесчувственности).

Кто-то может пожалеть Стивенса, указать на то, что он есть плод среды, в которой вырос. А мне только остается развести руками, потому что таких как этот герой можно встретить и по сей день. Меня мистер Стивенс только бесил, особенно когда мисс Кемптон чуть ли не напрямую предлагала себя.

Пусть, в целом, роман хорош, взаимоотношения слуга/хозяин нарисованы великолепно, прототипом лорда Дарлингтона является Невилл Чемберлен, но я к произведению оказался равнодушен.

Tags: Авт: Исигуро Кадзуо, Общ: Чтение-2014, Оц: Нейтрально, Стр: Великобритания

Жутко-жутко. На меня произвело именно такое ощущение. Сознательный спуск в бездну, при наличии понимания, что это именно бездна, — страшнее, чем случайное туда падение.

На самом деле крайнюю степень этого же состояния Исигуро описал в «Не отпускай меня», поэтому там совсем иногда не хочется читать, сознавая бессмысленность всего. Но там она создана фантастическими средствами, потому что в реальном мире построить такое было бы сложно. А в «Остатке» Исигуро показывает ситуацию внутренней борьбы, в которой побеждает зло (назовём это так), и человек принимает эту победу как должное. Миллионы людей живут, не имея выбора или имея его очень сложным, для Стивенса же этот выбор был — всегда! — очень простым, но он сознательно подавил в себе правильное начало из-за страха. На самом деле в романе очень много слоёв, по-моему. Стивенс неоднозначен, есть сто объяснений его поведению, и я не думаю, что Исигуро сам знает, какое из них верное.

From: sibkron Date: February 24th, 2014 06:34 am (UTC) (Link)
Все же, наверное, мы разные книги читали:) Ретроспективно каждый может быть видящим, неслепым, кстати, это же замечает и герой Стивенс в романе. Но если я видел, что в сцене с отцом, в отказе от понимания сути политических сборищ был намеренный отказ от видения, Стивенс закрывал глаза, то в отношениях с мисс Кемптон, он показал себя полным слепцом на момент развития их отношений.

Проблема Стивенса в том, что с годами он утратил осмысленное чувство эмоций. Когда мисс Кемптон пыталась несколько раз сказать ему что-то, он лишь пару раз интуитивно почувствовал что-то, но не осмыслил — в момент метания и момент, когда он вообразил, что она плачет.

Я поэтому и сказал, что Стивенс был слепцом, потому что в отношениях с мисс Кемптон перед её отъездом, он ни разу не показал, что понял её чувства, да и свои тоже. Он утерял чувство эмпатии. Даже любовный сентиментальный роман для него был лишь способом потренировать свой английский, но не окунуться в водоворот эмоций.

Edited at 2014-02-24 06:35 am (UTC)

Да, вот тут мы действительно по-разному поняли. Я полагаю, что Стивенс всё понимал на подсознательном уровне практически с самого начала, но продолжал играть роль; однажды надетая маска приросла к лицу. Чувства, имхо, он не утерял, а сознательно снял с себя и положил на полочку, и запер на ключ, и целенаправленно игнорировал их стук изнутри.

Впрочем, на то и книги, чтобы понимать по-разному 🙂

Кадзуо Исигуро — «Остаток дня»

«Остаток дня» Кадзуо Исигуро – непростое чтение.
Дворецкий Стивенс изъясняется подчёркнуто правильными литературными фразами, как старательный выпускник в сочинении. И этим вот штилем написаны десятки страниц – сплошь рассуждения о величии дворецких, о том, что есть подлинное достоинство, и это временами утомляет. Но и позволяет проникнуться личностью дворецкого, прочувствовать, чем он живёт, и воспринимать его реальным человеком, а не выдуманным персонажем.

По-настоящему интересно становится к середине книги, когда Стивенс вспоминает конференцию 1923 года, которую устроил его хозяин, лорд Дарлингтон, ради облегчения участи побеждённой Германии. Обеспечить качественное и ненавязчивое обслуживание такому количеству привередливых особ – это было серьёзным испытанием для всего штата обслуги Дарлингтон-холла, но они справились. У Стивенса в самый разгар событий умер от удара отец, дворецкий старой школы, и, в общем, к этому моменту книга уже зацепила не на шутку. В основном благодаря мисс Кентон, экономке, которая недвусмысленно пытается расшевелить Стивенса, застёгнутого на все пуговицы, кажется, даже ночью. Мисс Кентон не удаётся к нему пробиться, потому что работа – нет, исполнение обязанностей! – заполняет жизнь Стивенса без остатка, и читать об этом удивительно и горестно. Он просто излагает факты, а читатель видит картины.

В сущности, сюжет книги таков: лорд Дарлингтон умер, и его великолепный, старинный, «настоящий английский дом» покупает мистер Фарадей, американец. Вместе с домом и мебелью переходит и Стивенс, образцовый дворецкий из «больших». Новый хозяин обращается к нему с просьбой обойтись минимумом обслуги, и вскоре Стивенс начинает ощущать, что при всём усердии слуг, его собственном профессионализме и безупречности схем – рук всё же не хватает. И тут он получает письмо от мисс Кентон, своей бывшей коллеги-экономки. Это очередное письмо, полное ностальгии по старым дням, старому дому и прежнему хозяину, и Стивенс вдруг понимает: она хочет вернуться! Вот же решение проблемы с нехваткой рук!

И отпрашивается у хозяина в отпуск, чтобы съездить к мисс Кентон, поговорить с ней и, возможно, вернуться вместе с нею. По дороге он вспоминает великих дверецких и ключевые моменты своей жизни.

К концу книги было уже ясно, что она мне понравилась. Что я буду её перечитывать. Книжка оказалась с двойным дном. Читаешь и думаешь: вот история неслучившейся любви. А оказалось, что – да, история любви, но и крушения всего, что составляло для Стивенса стержень его жизни. Человек верил, что, служа безупречно и профессионально джентльмену, влияющему на ход истории, он, Стивенс, вносит свою лепту в историю тоже. И вдруг к финалу выясняется, что лорд Дарлингтон, без сомнения, истинный джентльмен, идеалист, романтик, умный и сострадательный человек, слишком легко поддавался дурному влиянию. Природное благородство и великодушие не позволяло ему пинать ногами поверженного противника, откуда и проросли корни его сочувствия Германии после Версальского договора. Дальше — больше. Контакты с наци, Риббентропом, профашистки настроенными дамами, гадкое увольнение горничных-евреек и целый ряд поступков, из-за которых безупречное имя лорда оказалось запятнано.

И страдания дворецкого по этому поводу выплёскиваются буквально на последних страницах, вот уж по-настоящему больно и страшно – ведь за книгу мы успеваем привыкнуть к его сдержанности, к тому, что все переживания он прячет так глубоко, что легче подумать – их нет, нежели докопаться. Но мисс Кентон что-то такое в нём чувствовала, иначе не боролась бы с ним за него так отчаянно. Что ж, Стивенс устоял перед её натиском, но в итоге оказался трагически проигравшим. И всё это изливается на читателя с последних страниц как литр кислоты. Сидишь потерянная и думаешь: «Ну ничего себе…»

Лорд Дарлингтон в «Остатке дня»

Лорд Дарлингтон

«Джентльмен насквозь», — так Стивенс описывает своего бывшего работодателя, лорда Дарлингтона (2.105). Хм. Дарлингтон стал хозяином английских фашистов и сочувствовал нацистам. Так как же такого человека можно считать «джентльменом»?

К счастью для вас, Стивенс здесь, чтобы объяснить:

И когда сегодня слышишь разговоры о его светлости, когда слышишь какие-то глупые домыслы о его мотивах […] Я, например, никогда не сомневаюсь, что желание увидеть «справедливость в этом мире» лежала в основе всех его действий. (3.180)

Стивенс хочет создать более сложный портрет лорда Дарлингтона, чем просто «этого нациста». Он хочет изобразить Дарлингтона человеком, у которого были благие намерения, но которого дипломаты-манипуляторы сбили с пути. В своих речах и в разговорах Дарлингтон представляет старые, традиционные представления об английском джентльменстве. В то время как другие дипломаты, особенно американский сенатор, склонны быть более прагматичными, Дарлингтон выступает за честь, справедливость, дружбу и джентльменское поведение.

Но у такого джентльменского джентльмена определенно есть недостатки:

«[…] Он джентльмен, и он воевал с немцами, и это его инстинкт — предложить великодушие и дружбу поверженному врагу.Это его инстинкт. Потому что он джентльмен, настоящий старый английский джентльмен. […] они использовали его, манипулировали им, превратили что-то прекрасное и благородное во что-то другое — во что-то, что они могут использовать в своих гнусных целях? […]» (7. 174)

Эти идеалы, безусловно, благородны, но, поскольку Дарлингтон не является профессиональным дипломатом, они направлены на достижение сомнительных политических целей. Его любительская дипломатическая игра имеет эпические последствия. Но он начал с сердцем. в нужном месте: когда он заметил экономическую и социальную разруху, вызванную мирным договором в Германии, он почувствовал себя обязанным принять участие в общественных делах, вплоть до поддержки усилий герра Риббентропа — германского посла — укрепить английскую Немецкие отношения.

Но Дарлингтон кажется немного легковерным, помимо его «инстинкта предложить щедрость и дружбу побежденному за». Однако, когда Дарлингтон замечает бедность лондонского Ист-Энда, он с готовностью принимает объяснение, предложенное британскими фашистами, связанными с сэром Освальдом Мосли, что виноваты евреи… хотя позже он пересматривает свои антисемитские взгляды.

Даже когда он признает, что гость был груб со Стивенсом, Дарлингтон все еще защищает мнение гостя о том, что обычные люди не понимают политики и, следовательно, не могут принимать рациональные решения о голосовании или разработке политики.

Такие персонажи, как американский сенатор и мистер Кардинал (младший), видят слабость в том, как Дарлингтон цепляется за старомодные ценности, которым, по их мнению, нет места в современной политике. Но, как подтверждают воспоминания Стивенса, вопрос о вине Дарлингтона и его мотивах сложен.

Остаток дня (1993) — Джеймс Фокс в роли лорда Дарлингтона

Лорд Дарлингтон : Стивенс, я понимаю, что просить тебя сделать это несколько необычно.

Стивенс : Буду очень рад помочь, милорд.

Лорд Дарлингтон : Извините, что поднимаю такие вещи; но я просто не понимаю, как заставить его уйти.Вы, я так понимаю, знакомы с фактами жизни?

Стивенс : Мой господин?

Лорд Дарлингтон : Факты из жизни, Стивенс. Птицы. Пчелы. Вы знакомы, не так ли?

Стивенс : Боюсь, я не совсем понимаю вас, сэр.

Лорд Дарлингтон : Что ж, позвольте мне выложить карты на стол, Стивенс.Я ужасно занят этой конференцией. Конечно, ты тоже очень занят! Но кто-то должен сказать ему. В каком-то смысле вам было бы легче. Менее неловко. Я… я нахожу эту задачу довольно сложной, я боюсь. Вряд ли успеют заняться этим до дня свадьбы Реджинальда. Конечно, это выходит далеко за рамки служебного долга, Стивенс.

Стивенс : Я… я сделаю все, что в моих силах, мой Лорд.

Лорд Дарлингтон : Я был бы признателен, если бы ты хотя бы попытался, Стивенс. Это было бы ужасно много из моего разума. Послушай, нет нужды делать из этого песню и плясать.Просто передайте основные факты и покончим с этим.

ВСЕГДА ТОНКИЙ ДВОРЕЦКИЙ — The Washington Post

ОСТАТОК ДНЯ Кадзуо Исигуро Кнопф. 245 стр. $18,95 Для поклонников безупречных стандартов Дживса Берти Вустера, Бантера лорда Питера Уимзи и других великих вымышленных слуг рассказчик и главный герой «Остатка дня» будет фигурой одновременно уютно знакомой и пугающе странной. Знакомый, потому что Стивенс прочно следует литературным традициям идеального английского дворецкого — величавого, осторожного, предприимчивого, невозмутимого, чуткого к любому капризу своего хозяина.Странно и пугающе, потому что «Остаток дня» спрашивает цену такого совершенства, и дает безрадостный ответ. Действие романа начинается в 1956 году, когда Стивенс, дворецкий в Дарлингтон-холле, готовится к первому отпуску в своей профессиональной карьере — автомобильной поездке в Западную страну. Там он планирует навестить бывшую коллегу мисс Кентон, которая много лет назад работала домработницей в Дарлингтон-холле, прежде чем уехать, чтобы жениться. Поездка является предложением нового работодателя Стивенса, «американского джентльмена» по имени Фаррадей, который купил Дарлингтон-холл после смерти лорда Дарлингтона, хозяина Стивенса в течение 30 лет.Эти первые страницы очаровательны, даже комичны. Стивенс, образец старомодного приличия в своей прозе, как и в жизни, обнаруживает, что стиль его нового работодателя влечет за собой новые тревожные обязанности. Фаррадей склонен к тому, что Стивенс называет «подшучиванием», а Стивенс одержим проблемой, как правильно реагировать. Его единственная попытка ответить на шутку шуткой терпит неудачу, несмотря на его предположение о «достаточно скромной улыбке, чтобы недвусмысленно указать, что я остроумно». Он возмущается: «В эти переменчивые времена очень хорошо приспосабливать свою работу к выполнению обязанностей, которые традиционно не относятся к вашей сфере деятельности; но подшучивание — это совсем другое измерение. Во-первых, как можно быть уверенным, что в любой данный момент шутливая реакция действительно соответствует ожиданиям?» Комические моменты разбросаны по всей книге, когда Исигуро играет с условностями литературного батлинга, но постепенно настроение становится мрачным. Во время своего шестидневного путешествия Стивенс движим — его непривычным досугом, достопримечательностями, которые он видит, и людьми, которых он встречает — размышляет о своей долгой карьере в доме лорда Дарлингтона, об идеалах, которые, как он считал, он службы, на жертвах, которые повлекла за собой такая служба.Размышляя над «величием» английского пейзажа, он приписывает его «самому отсутствию явной драмы или зрелища… спокойствию этой красоты», а не «неподобающей демонстративности» таких мест, как Африка или Америка. Это заставляет его задуматься о том, что делает дворецкого «великим». Это, заключает он, вопрос «достоинства», и это достоинство «в решающей степени связано со способностью дворецкого не отказываться от профессионального бытия, которым он живет». Великий виночерпий «не будет потрясен внешними событиями, какими бы удивительными, тревожными или досадными они ни были.«Даже, — подразумевается в книге, — когда женщина, которую он безнадежно любит, готовится уйти. Даже когда умирает его отец. Возникающий портрет Стивенса ужасает своим намеренным подавлением индивидуальности, эмоций и интеллекта в интересах профессионала». И все же становится ясно, что Стивенс — идеалист, безоговорочно верящий в доброту, честь, «моральную ценность» лорда Дарлингтона — и, соответственно, в ценность политического дела, которому Дарлингтон посвятил себя. .Служить такому хозяину означало служить великим целям. Таким образом, Стивенс чувствует себя вправе оставить своего отца умирать наверху, пока он наливал напитки государственным деятелям, собравшимся на международную конференцию в Дарлингтон-холле в 1923 году. Трагедия Стивенса, с которой он вынужден столкнуться в кульминации романа, заключается в том, что лорд Дарлингтон, какими бы благородными ни были его намерения, он был отчаянно неправ. Потрясенный тяжелым положением Германии после Первой мировой войны, он посвятил себя пересмотру суровых условий Версальского договора.Позже он стал одним из архитекторов умиротворения. К 1936 году он был, как пытался объяснить Стивенсу один посетитель Холла, «вероятно, единственной самой полезной пешкой, которая была у герра Гитлера в этой стране». «Остаток дня» предлагает интерпретацию на нескольких уровнях — как комментарий к британской классовой системе, конечно, и как притчу о вреде, причиняемом теми, кто всего лишь выполняет свою работу. Получив приказ Дарлингтона уволить нескольких слуг-евреев, Стивенс делает это без протеста, хотя и не одобряет.Позже лорд Дарлингтон передумал по «еврейскому вопросу», но уже слишком поздно помогать уволенным горничным. Хотя повсюду есть политические и религиозные резонансы, «Остаток дня» торжествует как человеческая история. Стивенс — неприятная фигура; некоторые читатели могут счесть невероятным его намеренное подавление более мягких чувств. (Мисс Кентон вносит здесь поправку, замечая в нем потенциал человеческой привязанности, которого он не признает в себе, и пытаясь вызвать его.) Но мало кого оставят равнодушными моменты узнавания в конце романа; они почти невыносимо острые. Кадзуо Исигуро — тонкий писатель, которому удается сделать то, что Стивенс не говорит, почти таким же откровенным, как и его слова. Он также блестяще описывает сцену, схватывая сцену несколькими быстрыми мазками, ни разу не выходя из тяжеловесного персонажа Стивенса. Вот, например, сцена в отеле Корнуолла, когда грозовые тучи угрожают гостям, обедающим в саду. «Персонал торопливо разбирал столы в саду, в то время как их недавние обитатели, в том числе один джентльмен с салфеткой, все еще заправленной в рубашку, стояли с довольно потерянным видом.Затем, очень скоро после этого, дождь полил с такой силой, что на мгновение все гости, казалось, перестали есть и просто смотрели в окна». 35-летний англичанин японского происхождения Исигуро родился в Нагасаки, но с детства жил в Англии.В двух его предыдущих романах, «Бледный вид на холмы» и «Художник плывущего мира», участвовали японцы. То, что он взялся за такую ​​типичную британскую тему, как идеальный дворецкий, придало его последней работе — вероятному фавориту на получение британской Букеровской премии — определенную ценность любопытства.Но «Остаток дня» не нуждается во внелитературной помощи. Японец, который пишет об Англии, которую он слишком молод, чтобы знать, англичанин, который пишет о Японии, которую он покинул в возрасте 6 лет и никогда больше не посещал, Исигуро застолбил свою территорию в царстве всех хороших романистов, воображении. Рецензент — редактор журнала The Washington Post Book World.

Был ли лорд Дарлингтон?

Соммарио:

  1. Был ли лорд Дарлингтон?
  2. Остатки дня основаны на реальных событиях?
  3. Существует ли настоящий Дарлингтон-холл?
  4. Почему это называется «Остаток дня»?
  5. Как Стивенс относится к лорду Дарлингтону?
  6. Какой дом использовался в Остаток дня?
  7. Что осталось от конца дня?
  8. Есть ли у Remains of the Day счастливый конец?
  9. Какой дом использовался в Остаток дня?
  10. Почему «Остаток дня» так хорош?
  11. С кем разговаривает Стивенс в «Остатке дня»?
  12. Чем заканчивается остаток дня?
  13. Остаток дня грустный?
  14. Стивенс влюблен в мисс Кентон?
  15. О чем единственное сожаление Стивена, когда роман подходит к концу?
  16. Что происходит в конце Остатка дня?

Был ли лорд Дарлингтон?

Лорд Дарлингтон — бывший владелец Darlington Hall .Он умирает за три года до сегодняшнего дня повествования Стивенса. Дарлингтон — старомодный английский джентльмен, который испытывает сожаление и чувство вины по поводу жестокого обращения Англии с Германией по Версальскому договору в конце Первой мировой войны.

Остатки дня основаны на реальных событиях?

Персонажи. Персонаж сэра Джеффри Рена основан на образе сэра Освальда Мосли , британского фашиста, действовавшего в 1930-х годах.

Существует ли настоящий Дарлингтон-холл?

Вымышленный «Дарлингтон-холл» представляет собой смесь нескольких домов, наиболее узнаваемым из которых является внешний вид.Это Dyrham Park , примерно в шести милях к северу от Бата, Сомерсет, на A46. Он был построен между 16 годами Уильямом Блатуэйтом, государственным секретарем Вильгельма III, на месте усадьбы эпохи Тюдоров.

Почему он называется «Остаток дня»?

Часть «Остатки» в названии романа «Остаток дня» представляет собой метафору , которая относится к тому, что осталось от жизни Стивенса . Это также относится к воспоминаниям Стивенса о прошлом, которые можно сравнить с гниющим трупом, поскольку это все, что есть, останки.

Как Стивенс относится к лорду Дарлингтону?

Хотя на протяжении большей части истории кажется, что Стивенс вполне доволен тем, что служил лорду Дарлингтону, полагая, что Дарлингтон в то время занимался благородными делами, Стивенс выражает глубокое сожаление в конце истории о том, что ему не удалось развить как интимные отношения, так и его собственные личные точки зрения и …

Какой дом использовался в Остаток дня?

Парк Дирхем был одним из домов, которые использовались в качестве места съемок фильма Торговца Айвори 1993 года «Остаток дня» (другие включали Дом Бадминтона и Замок Паудерхэм).

Что осталось от конца дня?

В конце романа мисс Кентон признается Стивенсу, что ее жизнь могла бы сложиться лучше, если бы она вышла за него замуж . Услышав эти слова, Стивенс крайне расстроился. Однако он не говорит мисс Кентон, чье имя по мужу миссис Бенн, о своих чувствах.

Есть ли у Remains of the Day счастливый конец?

О, ну, Стивенс и мисс Кентон в конечном итоге признаются в любви к друг другу и живут долго и счастливо после .

Какой дом использовался в «Остатке дня»?

Дирхем Парк Парк Дирхем был одним из домов, которые использовались в качестве места съемок фильма Торговца Айвори 1993 года «Остаток дня» (другие включали Дом Бадминтона и Замок Паудерхэм).

Почему «Остаток дня» так хорош?

«Остаток дня» делает то самое замечательное, что может сделать литературное произведение: он заставляет вас чувствовать, что вы держите человеческую жизнь в своих руках. … Остаток дня — это книга о сорванной жизни .Речь идет о том, как классовая обусловленность может превратить вас в злейшего врага самому себе, сделав вас соучастником собственного подчинения.

С кем разговаривает Стивенс в «Остатке дня»?

Мисс Кентон Краткое содержание сюжета По ходу работы раскрываются две центральные темы: лорд Дарлингтон симпатизировал нацистам; и Стивенс влюблен в мисс Кентон , экономку в Дарлингтон-холле, поместье лорда Дарлингтона.

Как заканчиваются остатки дня?

Роман заканчивается Стивенсом на пирсе в Уэймуте , остановкой на обратном пути в Дарлингтон-холл… без мисс Кентон, э-э, миссис Уайт.Бенн.

Остаток дня грустный?

Анализ. Заключительный раздел Остаток дня невероятно грустный , поскольку Стивенс никогда не говорит мисс Кентон, что любит ее, потому что чувствует, что уже слишком поздно. Слушая ее рассказы о муже и дочери, он понял, сколько времени прошло и сколько возможностей упущено.

Стивенс влюблен в мисс Кентон?

Постепенно становится ясно, что мисс Кентон влюблена в Стивенса , хотя он одновременно находит его в ярости, и ее решение покинуть Дарлингтон-холл отчасти связано с ее разочарованием из-за его отсутствия реакции, а также с ее общей импульсивностью.

О чем только сожалеет Стивен, когда роман подходит к концу?

Многие сожаления Стивенса связаны с его отношениями с мисс Кентон; только в конце романа прямо упоминается, что она хотела бы выйти за него замуж , но это было ясно задолго до этого, хотя степень, в которой Стивенс это знал или понимал хотя бы подсознательно, остается неоднозначным.

Что происходит в конце Остатка дня?

В конце романа мисс Кентон признается Стивенсу, что ее жизнь могла бы сложиться лучше, если бы она вышла за него замуж …. Стивенс и мисс Кентон расстаются, и Стивенс возвращается в Дарлингтон-холл, его единственная новая решимость — совершенствовать искусство подшучивания, чтобы угодить своему новому работодателю.

Салман Рушди: перечитывая «Остаток дня» Кадзуо Исигуро | Кадзуо Исигуро

« Я очень сознательно пытался писать для международной аудитории», — говорит Кадзуо Исигуро о Остаток дня в интервью Paris Review («Искусство фантастики», № 196). «Один из способов, которым я мог бы это сделать, — взять миф об Англии, известный во всем мире, — в данном случае об английском дворецком.

«Дживс оказал большое влияние». Это необходимое коленопреклонение. Ни один литературный дворецкий никогда не сможет полностью избежать гравитационного поля мерцающего Реджинальда Вудхауза, джентльмена по преимуществу, спасителя, так часто, находящегося в опасности бекона Берти Вустера. Но, даже в каноне Вудхауза Дживс не стоит особняком: за его спиной можно увидеть гораздо более грубую фигуру человека графа Эмсворта, Себастьяна Бича, наслаждающегося тихим напитком в кладовой дворецкого в замке Бландингс.А другие дворецкие — Медоуз, Мэйпл, Малреди, Первис — то появляются, то исчезают из мира Вудхауза, и не все из них являются столпами честности.

Английский дворецкий, говорящая тень, как и все добрые мифы, многообразен и противоречив. Невольно возникает ощущение, что изображение стойкого Хадсона Гордоном Джексоном в телесериале 1970-х годов «, наверху, внизу, », возможно, было так же важно для Исигуро, как и Дживс: дворецкий как лиминальная фигура, стоящая на границе между мирами «наверху». » и «внизу», мистер Хадсон для слуг, простой Хадсон для позолоченных существ, которым он служит.

Теперь, когда популярность другого телесериала, Аббатство Даунтон , познакомила новое поколение с причудами английской классовой системы, мощное, сдержанное проникновение Исигуро в это потерянное время, чтобы сделать, как он говорит, портрет «Жизнь впустую» представляет собой благотворный, разочарованный контрапункт менее скептическим методам телевизионной драмы Джулиана Феллоуза. Остаток дня своим тихим, почти исподтишка разрушает систему ценностей всего мира сверху-снизу.

(Следует сказать, что дворецкий Исигуро в своем роде такая же полная выдумка, как и Дживс. Как Вудхауз сделал бессмертным мир, который никогда не существовал, кроме как в его воображении, так и Исигуро проецирует свое воображение в плохо задокументированную зону. «Я был удивлен, обнаружив, — говорит он, — как мало написано о слугах слугами, учитывая, что значительная часть людей в этой стране была на службе вплоть до Второй мировой войны. Удивительно, что так мало из них считали, что их жизнь стоит записывать.Таким образом, большая часть вещей в Остаток дня … была выдумана».)

Поверхность Остатки дня почти совершенно неподвижна. во время автомобильного отпуска на Западе. вести себя уважительно по отношению к джентльмену с правильно отглаженными брюками и приглаженными гласными.На самом деле это июль 1956 года — месяц, когда национализация Суэцкого канала Насером спровоцировала Суэцкий кризис, — но подобные совпадения едва ли затрагивают текст. (В первом романе Исигуро, Бледный вид на холмы , действие происходит в послевоенном Нагасаки, но бомба там не упоминается. является центральной темой романа.)

Ничего особенного не происходит. Кульминацией небольшой прогулки мистера Стивенса является его визит к мисс Кентон, бывшей экономке в Дарлингтон-Холле, большом доме, к которому Стивенс до сих пор привязан как к «части пакета», даже несмотря на то, что право собственности перешло от лорда Дарлингтона к весельчаку. Американец по имени Фаррадей, который имеет обескураживающую склонность к шуткам.Стивенс надеется убедить мисс Кентон вернуться в холл. Его надежды ни к чему. Он пробирается домой. Крошечные события; но почему же тогда стареющий слуга оказывается в конце своего отпуска плачущим перед совершенно незнакомым человеком на пристани в Уэймуте? Почему, когда незнакомец говорит ему, что он должен поднять ноги и насладиться вечером своей жизни, Стивенсу так трудно принять такой разумный, хотя и банальный совет? Что омрачило остатки его дня?

Чуть ниже преуменьшения поверхности романа находится турбулентность, столь же огромная, сколь и медленная; для «Остаток дня » на самом деле представляет собой блестящую подрывную деятельность по отношению к вымышленным режимам, от которых он, поначалу, кажется, произошел.Смерть, перемены, боль и зло вторгаются в невинный мир Вудхауза. (В Вудхаузе даже похожий на Освальда Мосли Родерик Споуд из движения «Черные шорты», наиболее близкий к злому персонажу из всех, когда-либо созданных этим автором, предстает комически жалким, «размахивая», как говорит Берти, «в футлярах для нижнего колонтитула». ) Освященные веками узы между господином и слугой и кодексы, по которым оба живут, больше не являются надежными абсолютами, а скорее источниками пагубного самообмана; даже счастливые деревенщины, которых Стивенс встречает в своих путешествиях, оказываются отстаивающими послевоенные ценности демократии и индивидуальных и коллективных прав, которые превратили Стивенса и ему подобных в трагикомические анахронизмы.«У тебя не может быть достоинства, если ты раб», — сообщают дворецкому в коттедже в Девоне, но для Стивенса достоинство всегда означало подчинение себя работе, а своей судьбы — судьбе своего хозяина. Каково же тогда наше истинное отношение к власти? Мы его слуги или его владельцы? Редкое достижение романа Исигуро состоит в том, что он ставит большие вопросы: что такое «английскость»? Что такое величие? Что такое достоинство? – с деликатностью и юмором, которые не затмевают скрывающуюся за ним жесткость.

Настоящая история здесь — это история человека, разрушенного идеями, на которых он построил свою жизнь.Стивенс очень озабочен «величием», что для него означает что-то очень похожее на сдержанность. Величие британского пейзажа заключается, по его мнению, в отсутствии в нем «неблаговидной демонстративности» африканских и американских пейзажей. Его отец, тоже дворецкий, олицетворял эту идею величия; однако именно эта мысль стояла между отцом и сыном, порождая глубокую обиду и неясность чувств, которые разрушили их любовь.

По мнению Стивенса, величие дворецкого «в решающей степени связано со способностью дворецкого не отказываться от профессиональной сущности, в которой он живет».Это связано с английскостью. Континентальные жители и кельты не становятся хорошими дворецкими из-за их склонности «бегать с криком» при малейшей провокации. Тем не менее именно стремление Стивенса к такому «величию» лишило его единственного шанса найти романтическую любовь. Спрятавшись в своей роли, он давно угнал мисс Кентон в объятия другого мужчины. «Почему, почему, почему ты всегда должен притворяться?» — спрашивает она его в отчаянии, обнаруживая, что его величие — маска, трусость, ложь.

Величайшее поражение Стивенса является следствием его самого глубокого убеждения, что его хозяин работает на благо человечества и что его собственная слава заключается в служении ему.Но лорд Дарлингтон является нацистским коллаборационистом и обманщиком и, наконец, опозорен. Стивенс, святой Петр со сниженной ценой, отказывает ему как минимум дважды, но чувствует себя навсегда испорченным падением своего хозяина. Дарлингтон, как и Стивенс, разрушен личным этическим кодексом. Его неодобрение неджентльменской резкости Версальского договора по отношению к немцам толкает его к коллаборационистской гибели. Идеалы, как показывает нам Исигуро, могут развратить так же основательно, как и цинизм.

Киноверсия «Остаток дня » 1993 года «Торговца слоновой кости» смягчает книжный портрет лорда Дарлингтона.Сочувственно изображенный с твердолобым апломбом, который медленно распадается, он производит впечатление скорее дурака, чем злодея, которого больше нужно жалеть, чем осуждать. Роман Исигуро менее двусмыслен, его портрет флирта британской аристократии с нацизмом лишен сентиментальности. В этом вопросе Стивенс — ненадежный рассказчик, оправдывающий свою светлость — «Лорд Дарлингтон не был плохим человеком. Он вовсе не был плохим человеком», — но читателю разрешено видеть более ясно, чем дворецкий, и не может сделать никакого такого оправдания.

По крайней мере, лорд Дарлингтон выбрал свой собственный путь. «Я даже этого не могу утверждать, — скорбит Стивенс. «Видишь ли, я поверил… Я даже не могу сказать, что сделал свои собственные ошибки. Право, надо спросить себя, какое в этом достоинство?» Вся его жизнь была глупой ошибкой, и его единственной защитой от ужаса этого знания является та же самая способность к самообману, которая привела к его гибели. Это жестокое и прекрасное завершение истории, одновременно прекрасной и жестокой.

С Остаток дня Исигуро отвернулся от японской обстановки своих первых двух романов и показал, что его чувствительность не коренится ни в каком одном месте, но способна путешествовать и метаморфозы.«К тому времени, когда я начал писать Остаток дня , — сказал он Paris Review, — я понял, что суть того, что я хотел написать, подвижна… Для меня суть не в сеттинге. » Где же тогда может лежать эта сущность? «Без психоанализа я не могу сказать… Вы никогда не должны верить автору, если он говорит вам, почему у него есть определенные повторяющиеся темы».

Остаток дня будет переиздан Everyman Library в следующем месяце.

Аристократические поклонники Гитлера | Выразите себя | Комментарий

ПОДСЛУЖИВАНИЕ: Герцог и герцогиня Виндзорские встречаются с Гитлером

Но его светлость остался равнодушным.Он верил в умиротворение нацистской Германии, а использование еврейского народа было «неуместным».

Несмотря на вымысел, в этой сцене с участием Джеймса Фокса и Эммы Томпсон есть доля правды из фильма 1993 года «Остаток дня», снятого по роману Кадзуо Исигуро.

Фигура лорда Дарлингтона была типичной для внушительной группы британских пэров, которых привлекал Гитлер и которые поддерживали усилия по умиротворению диктатора. Новая книга Лоуренса Джеймса «Аристократы» включает материал о таких ярых правых и антисемитских аристократах и ​​о том, как их гнусное отношение приносило Гитлеру значительное удовлетворение.

За их поддержкой умиротворения стоял страх перед коммунизмом. «То, что получается, — пишет Джеймс, — представляет собой группу сверстников, дрейфующих в чуждом мире, объединенных паранойей, пессимизмом и паникой».

«Компания сверстников была объединена полнейшей паранойей» «Один герцог был на дне рождения фюрера» «Лорд Брокет лебезил перед посещением нацистов»

Все они видели чрезвычайно мощный союз между коммунизмом и еврейским народом как мировой заговор, которому мог помешать только фашизм.

И Гитлер, и его напыщенная итальянская когорта Муссолини предложили этим сбитым с толку аристократам безопасный мир, защищенный от любого коммунистического захвата. Это также подтвердило их давние личные предубеждения.

Объясняет Джеймс: «[Внутренний] антисемитизм пронизывал высшие классы между войнами. Евреев поносили как кричащих и напористых приезжих, умеющих обогащаться, в то время как аристократия роптала на часто преувеличенный спад их состояния».

Что делало эту ненависть еще более одиозной, так это тот факт, что эти коллеги продолжали высказывать свои взгляды еще долгое время после того, как стало широко известно о преследовании Гитлером еврейского населения Германии.

Видным среди таких сверстников был лорд Брокет, который присоединился к различным антисемитским организациям. Он лебезил перед посещением нацистских чиновников, которых приглашал к себе домой, и даже присутствовал на праздновании 50-летия Гитлера.

Брокет, о котором говорили, что он «принципиально приятный, но глупый человек», даже обманывал себя, считая себя ценным связующим звеном между Гитлером и британскими лидерами. Было высказано предположение, что он зажег костры в своих поместьях в Хартфордшире, чтобы направлять немецкие бомбардировщики на пути в Лондон.

Другим пронацистским пэром был лорд Редесдейл. Среди его дочерей, прославившихся как литературные сестры Митфорд, была Юнити, которая уехала в Германию и преследовала Гитлера, влюбившись в него. Хотя она и сблизилась с Гитлером — он считал ее «прекрасным образцом арийской женственности», — он сказал ей вернуться в Англию по мере приближения войны. Она выстрелила себе в голову в мюнхенском Английском саду, но выжила и была отправлена ​​домой.

Другим поклонником Гитлера был герцог Вестминстерский, человек, который верил в бесчисленные заговоры британских евреев с целью ниспровержения страны.Он даже провел первый год войны, требуя от всех, кто готов его слушать, заключения мира с Германией.

Одним из самых колоритных экстремистов, одетых в горностаевых, был 22-й граф Эрролл, Казанова из кенийского развратного набора Happy Valley. Будучи загипнотизированным Гитлером, этот сокрушительно красивый мужчина пообещал ввести фашизм в Восточную Африку. Это включало самоокупаемую империю, которая не будет «торговать с грязным иностранцем».

Но его планы оказались недолговечными. Граф был найден убитым в своей машине 24 января 1941 года на проселочной дороге за пределами Найроби.Было высказано предположение, что его смерть была совершена британскими спецслужбами, когда его политическая деятельность стала опасной.

Среди самых известных имен, связанных с антисемитизмом, был пятый герцог Веллингтон. Он стал членом тайного Правого клуба, который пытался объединить все довоенные правые группы в Великобритании.

Основатель Арчибальд Рамсей сказал об организации: «Главной целью было противостоять и разоблачать деятельность организованного еврейства. Нашей первой целью было очистить Консервативную партию от еврейского влияния, и характер нашего членства и собраний строго соответствовал этой цели.

Еще одним экстремистом был маркиз Грэм. Он унаследовал титул герцога Монтроуза и уехал жить в Родезию (ныне Зимбабве), где стал стойким сторонником превосходства белой расы. Он служил в отколовшемся правительстве Родезийского фронта Яна Смита и в одном из выступлений сказал: «Битлз, международные финансовые группы, колониальные освободительные движения и студенты-агитаторы были агентами коммунистического заговора с целью достижения мирового господства».

Один пэр, восхищавшийся Гитлером, герцог Бакклю, был даже близок к королю Георгу VI как лорд-стюард королевского двора.Он также сопровождал лорда Брокета на праздновании 50-летия фюрера. Гитлеру доставляло личное удовольствие присутствие герцога, человека, служившего при самом дворе британской королевской семьи.

Бакклю был противником любой войны с нацистами, и когда она разразилась в 1939 году, он присоединился к Группе целей мира и призвал к перемирию, основанному на том, что Германия сохранит за собой все земли, украденные Гитлером в Европе. Даже после того, как начались бомбардировки, он продолжал защищать Гитлера. Продолжая смущать короля, он был уволен в 1940 году.

Одной из самых тревожных фигур среди этой клики был лорд Лондондерри — двоюродный брат Уинстона Черчилля и член одной из самых богатых аристократических семей страны. Король называл его «Чарли», и другие члены королевской семьи были частыми гостями в его лондонском доме, как и крупные политические деятели.

Он регулярно посещал Германию, несколько раз встречался с Гитлером и даже останавливался у Геринга в его охотничьем домике. Но его не воспринимали всерьез, и Черчилль называл его «недоумком».В прессе он был известен как «господин Лондондерри» за свои прогерманские взгляды.

Одной из самых известных фигур был сэр Освальд Мосли, основатель «Чернорубашечников» и человек, который страстно желал стать британским «фюрером». Очень харизматичный человек, он был глубоко впечатлен Муссолини и основал Британский союз фашистов.

Однажды я брал у него интервью в его доме в Версале, и за обедом, на котором присутствовала леди Мосли (одна из сестер Митфорд), мы обсуждали Холокост.

В ходе разговора я упомянул, что я еврей, после чего леди Мосли побледнела, сломала малиновый ноготь и вышла из комнаты.Никаких объяснений не было дано, но позже она напишет подруге:

«Хороший, вежливый репортер пришел взять интервью у Тома [так звали Мосли], но он оказался евреем и сидел за нашим столиком. Они очень умная раса и бывают всех форм и размеров».

Но над всеми этими фигурами возвышались герцог и герцогиня Виндзорские. Он отрекся от престола короля Эдуарда VIII в 1936 году, чтобы жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон. Позже им были присвоены герцогские титулы.

Их восхищение Гитлером обеспокоило правительство, особенно после того, как он развлекал их во время своего визита в 1937 году. Даже американцы были встревожены — ФБР направило президенту Рузвельту служебную записку, в которой говорилось, что герцогиня «чрезвычайно прогермански настроена в своих симпатиях». и связи». Герцог получил должность губернатора Багамских островов во время войны, и Рузвельт приказал ФБР следовать за ними, когда они посещали США.

Считалось, что Геринг заключил сделку с герцогом, чтобы посадить его на трон после победы Германии в войне.Его двор, без сомнения, состоял из многих из тех пагубных сверстников, которые так щедро восхваляли Гитлера.

l Чтобы заказать книгу Лоуренса Джеймса «Аристократы: сила, грация и декаданс» (Литтл, Браун, 25 фунтов стерлингов) с бесплатной доставкой по Великобритании, отправьте чек или заказ на оплату в Express Bookshop to Aristocrats Book Offer, PO Box 200, Falmouth TR11 4WJ или по телефону 0871 988 8367 (звонки (10 пенсов в минуту со стационарных телефонов в Великобритании) или посетите сайт www.expressbookshop.com

Миф об английском загородном доме в книге Исигуро «Остаток дня»

Миф об английском загородном доме в книге Исигуро «Остаток дня»

Миф об английском загородном доме в Исигуро

Остаток дня
Эрика Диллон ’99 (английский 27, 1997)

[Все цитаты Исигуро и Даффа относятся к изданию Vintage International.]

Книга Кадзуо Исигуро «Остаток дня » начинается с того, что Стивенс объясняет события, приведшие к его автомобильной поездке на Запад, в частности, для посещения мисс Кентон: американец мистер Фаррадей после покупки Дарлингтон-холла инструктирует Стивенса «нанять нового персонал, «достойный великого старого английского дома»» (6), который Фаррадей затем исправляет, чтобы включить только нынешний небольшой персонал; Стивенс понимает, что персонал такого размера не может содержать такой дом, и, получив письмо мисс Кентон, решает попросить ее вернуться на свою прежнюю должность домработницы, чтобы увеличить свой штатный план.Это, казалось бы, безобидное начало предвещает важность Дарлингтон-холла во всех аспектах жизни Стивенса и его владельцев. Точно так же в «Когда-то были воинами » Алан Дафф изображает величественный дом Трамбертов, отделенный от ветхого муниципального жилья Пайн-Блок, как символ успеха и положительных ценностей для маори. Дафф искажает миф о загородном доме, позволяя Бет Хеке, главному герою маори, осуществить свою мечту о владении «целым домом» (2) только путем принятия и обучения традиционной культуре маори.

Исигуро изображает дом с довольно заблуждающейся точки зрения Стивенса, и поэтому роман показывает, что аура, которую отбрасывает Дарлингтон-холл, находится в глазах этого слуги. Исигуро также, кажется, пишет прямо против позиции, которую английский загородный дом занимал в английской литературе и риторике национальной политики, как описывает это Ричард Гилл: «В конце тридцатых, в напряженной атмосфере кризиса, неурядиц и насилия, сатирическая озабоченность нелепостями, сопровождавшими упадок и падение великого дома, уступила место довольно трезвой озабоченности значением и ценностью того, что рушится.[T] в упадке дома в Англии отсутствовало чувство окончательности — завершенность, которая придавала его кончине определенное достоинство, даже трагедию. Парадоксальным образом, умирая как социальная реальность, дом возрождался, преображаясь как символ. Освободившись от раздражающих несправедливостей и сложностей своей местной истории, дом стал олицетворять гуманный порядок культуры и цивилизованности, состояние общности, выходящее за рамки нации или класса» ( Happy Rural Seat , 167–68).

Различные представления Стивенса о Дарлингтон-холле точно показывают, насколько глубоко этот миф проник в его существо и какие пагубные последствия он имел.Если, как предполагает Гилл, в литературе конца девятнадцатого и двадцатого веков английский загородный дом «очевидно гораздо больше, чем буквальная обстановка: это выбранная эмблема того, что автор считает гуманным порядком и непреходящими ценностями, микрокосм, который преимущество быть публичным и знакомым» (7, 14), то Исигуро, кажется, вставляет в эту обстановку обманутого нацистами лорда Дарлингтона и его патетически слепого слугу Стивенса, чтобы разрушить этот миф. Назначение Стивенса рупором Дарлингтон-холла раскрывает элитарность, присущую этому символу: Стивенс не может входить в аристократическое сообщество, которое поддерживает Дарлингтон-холл, кроме как в качестве оплачиваемого слуги.В отличие от лорда Дарлингтона, Стивенс не перемещается между общественной и частной сферами, поэтому его описание величия дома явно зависит не столько от реального житейского опыта, сколько от некритически принятых ценностей (скорее, как унаследованные Стивенсом «роскошные костюмы» (10) ). Стивенс всегда был привязан к дому, и его путешествие из этого «хаба» (115) обнажает абсурдность так называемого гуманного порядка, вращающегося вокруг Дарлингтон-холла. Фактически, Исигуро помещает ключевые моменты путешествия Стивенса в архитектурные сооружения, которые физически уменьшаются по мере того, как он приближается к осознанию своей неадекватной, потраченной впустую жизни: от Дарлингтон-холла до маленькой «уютной» (181) резиденции Тейлора в Москомбе. , на автобусную остановку в Уэймуте («Внутри везде облезла краска, но место достаточно чистое» (237)), на скамейку на пирсе, где «зажглись огни» (240).

Вирджиния К. Кенни непреднамеренно иллюстрирует проблемы, связанные с английским загородным домом как символом цивилизованности и доброй власти, когда она пишет: «Этос загородного дома имел большую эффективность как объединяющая метафора, потому что его обстановка — сам загородный дом — был так ощутимо функционирующим существом, свидетельствующим о реальности слияния прошлых, настоящих и будущих социальных ценностей в постоянно меняющемся, но, казалось бы, неразрывном континууме» ( The Country-House Ethos in English Literature , 204).В этом мифе о «действующей сущности» такие персонажи, как Стивенс и лорд Дарлингтон, исчезают в лабиринтах задних коридоров. В переводе Исигуро те люди, которые заставляют дом функционировать, такие как Стивенс, и те, кто пытается обеспечить континуум определенных неназванных социальных ценностей, такие как лорд Дарлингтон, отделяют миф от дома и передают его должным образом в руки людей. (Анита Десаи аналогичным образом играет на этой идее дома как континуума в In Custody , когда она связывает разрушение литературной традиции урду с уничтожением профессора Г.Семейная вилла Сиддики, последний видимый остаток славной истории урду в Мирпоре. Десаи также акцентирует внимание на пагубных последствиях для семьи, общества и литературы, вызванных продолжающимся исключением женщин из традиционно мужских сфер и их ограниченной властью даже в доме.)

Пребывание Стивенса в резиденции Тейлора в Москомбе и его последующая политическая дискуссия с мистером Гарри Смитом резко контрастирует с интерпретацией Стивенсом роли Дарлингтон-холла в политическом ландшафте: «Великие мировые решения на самом деле еще не приняты». либо просто в публичных залах, либо в течение нескольких дней, отведенных на международную конференцию под пристальным вниманием публики и прессы.Скорее дебаты проводятся и принимаются важные решения в уединении и спокойствии великих домов этой страны. То, что происходит на глазах публики с такой помпой и церемониями, часто является завершением или простым подтверждением того, что происходило в течение недель или месяцев в стенах таких домов. Таким образом, для нас мир был колесом, вращающимся с этими великими домами в центре, их могучие решения распространялись на всех остальных, богатых и бедных, которые вращались вокруг них» (115). Несмотря на шероховатости, дом Тейлора совмещенной столовой и гостиной, которую Исигуро описывает как «довольно уютную комнату, в которой доминирует большой, грубо отесанный стол, какой можно было бы ожидать увидеть на кухне фермерского дома» (181), обозначает общественное пространство, где люди занимаются политические дискуссии с такой же искренностью и серьезностью, как и высокопоставленные лица, присутствовавшие на конференции в Дарлингтон-холле в 1923 году.Стивенс непреднамеренно разоблачает тот элемент мифа о загородном доме, который утверждает, что поместье отражает качества, которыми его владельцы хотят казаться, когда он позволяет группе Москомба поверить, что он работал над внешней политической политикой; Простая близость Стивенса к Дарлингтон-холлу, независимо от его положения в нем, позволяет ему ненадолго облачиться в ауру важности, которую якобы излучает дом. Исигуро раскрывает фасады, такие как внешний вид Стивенса во время его поездки на автомобиле, его бесстрастную физическую осанку или политическую смекалку лорда Дарлингтона, такими, какие они есть: роли, продиктованные натурализованными мифами, а не реальными отношениями и обстоятельствами.

Сразу же после упоминания об английском загородном доме как обители цивилизации Стивенс описывает два случая, когда он отрицает, что когда-либо служил лорду Дарлингтону. Эти инциденты свидетельствуют об изменении отношений между публикой и владельцами этих домов, поскольку общественность оказывается в состоянии переоценить некоторые аспекты мифа. Как замечает Марк Жируар, «многочисленные тщательно подобранные биографии знатных графств, которые начали печататься в местных газетах или переиздаваться в виде книг в конце девятнадцатого века, выдвигают на первый план другие качества, которые общественность считала необходимыми для «идеального красавца». Английский деревенский джентльмен».[Э] записи предполагают, что партнерство между классами вело к новому типу, джентльменскому подставному лицу, которое оставило умственную работу профессионалам »( Жизнь в английском загородном доме , 271-72). Часть позора лорда Дарлингтона, затем , может следовать из того, что он вышел за границы, отведенные ему самим идеалом, которым он пользуется. Американский сенатор Льюис ясно говорит об этом в своей речи за обедом на конференции 1923 года: «Джентльмены, подобные нашему доброму хозяину, все еще верят, что это их бизнеса вмешиваться в дела, которых они не понимают.Вам здесь, в Европе, нужны профессионалы, чтобы управлять вашими делами» (102). Жируар также объясняет, как архитектура загородного дома менялась по мере изменения общественного мнения его владельцев: «Портики или фиктивные укрепления начала девятнадцатого века приобрели нежелательные коннотации. высокомерия, авторитаризма и хвастовства. К тому же портики были неанглийскими, а укрепления вовсе не отечественными. [Но] старый английский господский дом дал ответ в виде башни — достаточно величественный, достаточно престижный, но совсем не агрессивный» ( Жизнь в английском загородном доме , 272, 274).Встреча Стивенса с миссис Уэйкфилд по поводу подлинности Дарлингтон-холла иллюстрирует связь между запятнанным именем лорда Дарлингтона и архитектурой дома:

‘О, Стивенс, возможно, это ты мне скажешь. Вот эта арка выглядит семнадцатым веком, но разве она не построена совсем недавно? Возможно, во времена лорда Дарлингтона?

‘Возможно, мадам.’

‘Очень красиво. Но, вероятно, это своего рода пародия на историческую пьесу, сделанную всего несколько лет назад.Не так ли?

— Не уверен, мадам, но это возможно.

Затем, понизив голос, миссис Уэйкфилд сказала: — Но скажите мне, Стивенс, каким был этот лорд Дарлингтон? Вероятно, вы работали на него.

‘Нет, мадам, нет.’

‘О, я так и думал. Интересно, почему я так подумал?

Миссис Уэйкфилд повернулась к арке и, положив на нее руку, сказала: — Значит, мы не знаем наверняка. Тем не менее, мне кажется, что это издевательство.Очень искусно, но насмешливо. ( Остаток дня , 123)

Стивенс выдает свою неспособность защитить дом за то, что «избегает неприятностей» (126), но настаивая на том, что ему не стыдно за свою «связь» (125) с лордом Дарлингтоном, Стивенс кажется совершенно противоположным. Затем Стивенс пытается объяснить мистеру Фаррадею свою ложь, ссылаясь на вымышленный английский обычай о неразглашении предыдущего места работы. В этой встрече Фаррадей озвучивает тот аспект английского загородного дома, который сохранил сами постройки, если не полностью символ «цивилизованного использования богатства и осуществления влияния» ( The Country-House Ethos in English Literature , 212). , в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, когда дома «уничтожались налогами, продавались спекулянтам, превращались в школы или клубы или небрежно сносились» ( Happy Rural Seat , 168): «Я хочу сказать, Стивенс , это настоящий великий старый английский дом, не так ли? Это то, за что я заплатил.И вы настоящий старомодный английский дворецкий, а не просто какой-то официант, притворяющийся таковым. Ты настоящий, не так ли? Это то, чего я хотел, разве это не то, что у меня есть?» ( The Remains of the Day , 124). экономические реалии, поддерживающие миф, эволюционировали, заменив участие владельцев в «гуманном порядке» пассивным участием домов в истории.Жируар пишет, что двадцатилетняя депрессия в сельском хозяйстве (1880–1900) означала, что «землевладельческие классы все более тесно сливались с деловым миром. Инвестировать в тысячи акров земли теперь было политически и социально ненужным, но Многих влекло не удобство, а романтика, они хотели иметь загородный дом не потому, что это был шаг на пути к парламенту, а потому, что они были влюблены в идею загородного дома, потому что он представлял для них мир, традиции, красота и достоинство» ( Жизнь в английском загородном доме , 300-302).Однако такие соображения исторической достоверности по-прежнему отвлекают внимание от эксплуатируемых слуг и землевладельцев, которые в первую очередь способствовали существованию таких домов. Исигуро выступает против всего мифа об английском загородном доме не только как о символе вежливости и благожелательного политического влияния, но и как о натурализованном мифе, который регулирует подлинность англичан.

Источники

Гилл, Ричард. Счастливая сельская местность: английский загородный дом и литературное воображение .Нью-Хейвен: издательство Йельского университета, 1972.

.

Кенни, Вирджиния C. Этос загородного дома в английской литературе 1688–1750 годов: темы личного уединения и национальной экспансии . Брайтон: Харвестер, 1984.

.

Жируар, Марк. Жизнь в английском загородном доме: социальная и архитектурная история , Нью-Хейвен: издательство Йельского университета, 1978.



.

alexxlab

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.